Повесть "ПЛАСТ"

Секундная стрелка на круглых университетских часах, висевших над резной дубовой дверью, совершила последний, едва слышный прыжок, слившись с тонкой красной меткой «60». Одновременно, будто управляемая невидимым часовщиком, раздался сухой, дребезжащий звук звонка – не звонкий и певучий, а короткий, как щелчок выключателя, как треск ломающегося под ногой сучка. Он разрезал плотную, почти осязаемую тишину актового зала Московского горного института имени И. М. Губкина

Для пятерых молодых людей и девушек в строгих, чуть не по размеру костюмах и платьях, сидевших за длинным столом, покрытым темно-зеленым сукном, этот звук стал катарсисом, разрешением пятидесятиминутного напряжения. Защита дипломов завершилась. У одной из девушек, сидевшей с краю, непроизвольно дрогнуло плечо, будто со сброшенной ноши.

Андрей Гордеев не сразу расслышал звонок. Он стоял у высокой, в человеческий рост, деревянной планшеты, на которой был закреплен детальный геологический разрез Донецкого каменноугольного бассейна – плод его шестимесячных изысканий, бессонных ночей и литров черного кофе. Его правая рука, зажавшая длинную деревянную указку, замерла в воздухе. Наконечник указывал на изящный веер изогипс, огибающих брахиантиклинальную складку в районе шахты «Прогресс». Последний слайд. Последняя мысль, выверенная и отточенная: «…Таким образом, прогнозируемая мощность пласта «Мощный» в зоне крыла складки составляет не менее восемнадцати метров, что при скважинном опробовании подтверждается керном с высоким выходом угля марсы «Ж». Он замолчал, переводя дух, ощущая сухость во рту. И только тогда, сквозь отзвук собственного голоса, до него донесся механический треск и тихий, сдержанный смешок с задних рядов, где сидели «свои» – друзья с других потоков, уже отстрелявшиеся на день раньше.

Председатель Государственной экзаменационной комиссии, седовласый профессор Аркадий Леонидович Седых, медленно снял очки в тонкой золотой оправе и потер переносицу, оставляя на ней два красных пятнышка. На его умном, иссеченном морщинами лице играла легкая, одобрительная улыбка. Он кивнул, скорее самому себе, и положил очки на развернутую перед ним дипломную работу Андрея.

— Благодарим вас, Андрей Викторович, — его голос, густой, бархатистый, с легкой хрипотцой старого курильщика, заполнил зал, вытесняя остатки тишины. — Доклад закончен. Уважаемые члены комиссии, есть вопросы к соискателю?

Вопросы были. Не много, но каждый – цепкий, пробующий на прочность знание материала. Доцент кафедры поисков и разведки, сухонькая женщина с острым взглядом, спросила о методике интерполяции данных по керну при малой, почти рекогносцировочной плотности скважин. Старший научный сотрудник из ВИМСа, приглашенный эксперт, уточнил, как именно Андрей предлагал учитывать тектонические нарушения малой амплитуды, которые, «словно бритва», могли рассечь его вожделенный пласт «Мощный», превратив его в серию бесперспективных линз.

Андрей отвечал четко, чуть суховато, временами отходя назад к планшете и делая на прозрачной кальке, натянутой поверх разреза, пометки тонким цветным карандашом – синим для водоупоров, красным для разломов. Внутри все было спокойно и холодно, как в сердцевине гранита. Это была его стихия – линии изогипс и изопахит, цифры мощности и зольности, слои пород, векторы давления, градиенты температур. Здесь не было места двусмысленности, туману чувств или поэтическим метафорам. Порода либо была, либо ее не было. Уголь либо горел, давая положенные семь тысяч килокалорий, либо был пустой породой, «зубом» – обманкой. Эта математическая, кристаллическая ясность подземного мира успокаивала его с первых курсов, когда другие романтизировали геологию, а он видел в ней высшую форму прикладной логики. Земля была гигантской, сложной, но решаемой задачей.

Профессор Седых переглянулся с остальными членами комиссии, медленно кивнул, закрывая папку с вопросами.

— Спасибо, Андрей Викторович. Просим выйти и подождать результатов обсуждения.

В коридоре, пахнущем мастикой для паркета, пылью старых фолиантов и легким запахом электропроводки от витрин с минералогическими коллекциями, царило оживление. Кто-то, уже освободившись, громко смеялся и хлопал друга по плечу, сбрасывая накопившееся напряжение. Кто-то, бледный, с трясущимися руками, жадно курил у высокого распахнутого окна, из которого доносился гул Ленинского проспекта. Андрей прислонился к прохладной кафельной стене, закрыл глаза. Теперь, когда адреналин схлынул, накатывала настоящая усталость – не физическая, а та, что копится исподволь, от месяцев ночных бдений над калькой под зеленым абажуром настольной лампы, от постоянного, почти неотпускающего внутреннего сосредоточения. Он чувствовал легкую дрожь в коленях и пустоту под ложечкой.

Пальцы сами потянулись к внутреннему карману пиджака. Он достал потертый портмоне из черной кожи, подарок отца на восемнадцатилетие, и, почти не глядя, нашел потерпадышное отделение за бумажными рублями. Оттуда он извлек маленькую, пожелтевшую от времени, с загнутыми уголками фотографию. Карточка была размером со спичечный коробок, и держать ее приходилось осторожно.

На ней, подернутой сеткой мелких трещин, словно паутиной времени, был запечатлен молодой мужчина в простой рабочей одежде: темная, заправленная в грубые брюки гимнастерка, на голове – пиджаковая кепка-«кепочка». Он стоял, чуть отклонившись назад, на фоне высокого деревянного копра шахты – ажурной конструкции из брусьев, увенчанной большим шкивом. Лицо было серьезным, почти суровым, с резко очерченными скулами и твердым подбородком. Но в уголках глаз, прищуренных от яркого солнца, таились лучики мелких морщин – след недавней улыбки, только что сошедшей с губ, будто фотограф поймал момент между серьезностью и радостью. Руки, большие, с широкими костяшками, сложены на рукояти кайла, воткнутого в груду угольной породы у его ног. Вся поза выражала спокойную силу и уверенность человека, знающего цену своему труду. В нижнем углу фотографии, чернилами, уже выцветшими до ржаво-коричневого, было выведено: «На память. г. Шахта «Глубокая». Донбасс».

Это был его дед, Петр Гордеев. Человек-загадка. О нем в семье говорили мало, скупо и как-то обрывочно, словно пересказывая не историю, а официальную справку. «Погиб в забое. Трагически. Оставил молодую жену с сыном – твоим отцом». Больше – ничего. Отец, Виктор Петрович, успешный инженер-строитель, возводивший типовые «хрущевки» и потом блочные девятиэтажки, всякий раз, когда в детстве Андрей пытался расспросить, отводил глаза, хмурился и переводил разговор на уроки или футбол. В его сдержанности, в этом упорном молчании чувствовалась не просто боль утраты. Чувствовалось нечто другое – стыд? Вина? Тайна? Что-то такое, что даже спустя сорок с лишним лет лучше не тревожить, замуровать поглубже, как шахтный ствол после катастрофы. Эта единственная фотография и смутная, неоформленная тяжесть семейного умолчания были, как ни странно, одной из глубинных причин, по которой Андрей пошел в горняки. Не из романтики «пройти по тайным тропам Земли», как пелось в студенческой песне. Нет. Скорее, из инстинктивного, не до конца осознанного желания докопаться. До сути. До той самой правды, что была скрыта под наслоениями молчания, под пластами семейных легенд и недомолвок, как богатая угольная жила – под пустой породой.

— Гордеев! Заходи!

Его окликнул секретарь комиссии, выглянув из двери. В зале теперь царила иная атмосфера – расслабленная, камерная. Члены комиссии сидели за столом, перешептывались, попивали воду из граненых стаканов. Профессор Седых motionом руки, широким и гостеприимным, пригласил Андрея занять место напротив.

— Ну, Андрей Викторович, — начал профессор, опершись подбородком на сложенные кисти рук, так что его седые бакенбарды слегка топорщились. — Работа, безусловно, отличная. Глубокое погружение в материал, аккуратное, я бы даже сказал, педантичное оформление, прекрасное владение теорией и практикой. Особо отмечу практическую ценность ваших выводов по прогнозированию мощности пласта в зонах тектонического смятия. Это не просто академические выкладки. Это реальная экономия времени, бурового метража и, как следствие, народных средств при постановке разведочных работ. Очень зрело для дипломной работы.

Андрей кивнул, мысленно готовясь к обязательному «но», которое должно было следовать за любой похвалой.

— Но, — Седых улыбнулся, поймав его настороженный взгляд. — Вот этого самого «но» не будет. Диплом защищен на «отлично». Примите наши поздравления, молодой человек.

Чувство облегчения, теплое и разливистое, как стопка коньяка, выпитая на морозе, накрыло его с головой. Мурашки пробежали по коже. Он встал, чтобы поблагодарить, но профессор снова поднял руку, на этот раз – указующе.

— Не спеши с благодарностями. Присядь. У меня к тебе, вернее, к нам с тобой, есть одно деловое предложение. Вернее, не столько у меня, сколько у одной весьма заинтересованной организации, чей представитель любезно согласился присутствовать сегодня.

Один из членов комиссии, замдекана по науке, сухопарый, подтянутый мужчина с внимательными, все замечающими глазами, который до сих пор почти не участвовал в обсуждении, молча передал Седых толстую картонную папку цвета хаки с завязками.

— Видишь ли, Андрей, твоя тема – поиск слепых, не вскрытых выработками пластов в старых горных отводах – сейчас находится на самом острие горной науки и практики, — профессор положил ладонь на папку, как на библию. — Мы выкачали из недр много. Слишком много, если смотреть на историю Донбасса или Кузбасса. Легкая добыча закончилась. Теперь приходится думать головой, как выжать то, что осталось между старыми стволами, под отвалами, на больших глубинах, не вкладываясь в новое масштабное, черт побери, строительство и не растягивая сроки на десятилетия. Твои методы, твой аналитический, системный склад ума… они нужны не здесь, в этих стенах. Они нужны в поле. В настоящем, пыльном, сложном поле.

— Поле? — переспросил Андрей, ощущая легкий укол разочарования. Он внутренне уже распределил себя в какой-нибудь уважаемый научно-исследовательский институт, в «Гипроуглегормаш» или во ВНИИУглегормаш, в светлый кабинет с коллекциями керна и запахом свежей бумаги. Полевая романтика его не прельщала – он видел в ней беспорядок и неконтролируемые переменные.

— Конкретно – город Донецк. — четко выговорил Седых. — Геологоразведочная партия №4 треста «Донецкуглеразведка». У них сейчас запущен пилотный, экспериментальный проект по комплексной переоценке запасов на группе законсервированных и полностью заброшенных шахт в так называемом центральном районе. Места там, мягко говоря, непростые. Говорю тебе как человек, который в сорок восьмом сам там проходил практику. Выработки старые, дореволюционные и довоенные, часто затоплены, горное давление сделало свое дело – где-то все поплыло, где-то схлопнулось. Схемы и планы горных работ либо утеряны во время войны, либо составлены по принципу «на глазок» и не соответствуют действительности. Нужен не просто чертежник. Нужен человек с головой, который сможет, во-первых, критически прочитать то, что осталось от старых чертежей, во-вторых, используя современные средства, составить новые, точные карты подземного лабиринта. И, в-третьих, самое главное – найти в этом лабиринте то, что не нашли, проглядели или просто не смогли добыть наши отцы и деды.

В последних словах профессора прозвучала некая сокровенная, личная нота. «Отцы и деды». Андрей невольно сжал в кармане фотографию, ощутив шершавую поверхность карточки.

— Какие именно средства? — спросил он, намеренно переведя разговор в сухую, практическую плоскость. Это всегда было его спасательным кругом, способом уплыть от нахлынувших эмоций.

— Новейший отечественный георадиолокационный комплекс «Гроза-М». Штука уникальная, экспериментальная, и, как все первенцы, с массой «но» и детских болезней, — Седых усмехнулся. — Разработка закрытого КБ, родом из оборонки. Чувствительный, мощный, но капризный, как примадонна Большого театра. Данные, если верить отчетам, дает потрясающие – видит расслоения, полости, тектонику. Но интерпретировать эти данные – это уже искусство, сродни расшифровке послания с другой планеты. Там одни помехи, отражения, фантомы. Он умеет заглядывать за тектонические нарушения, видеть то, что скрыто. В общем, твой идеальный инструмент, если ты найдешь с ним общий язык. Тебе предстоит его освоить с нуля, провести полевые испытания в реальных, экстремальных условиях и, если, конечно, повезет, выдать на-гора конкретный, осязаемый результат – координаты нового, рабочего, рентабельного пласта. Задача, — профессор понизил голос, — государственной важности. Рискованно. Там можно запросто обанкротиться профессионально, если ничего не найдешь. Можешь отказаться, будет стандартное, хорошее распределение в московский НИИ. Но я, знаешь ли, вижу в тебе потенциал для большего, чем сидеть в кабинете и чертить красивые разрезы по чужим, возможно, ошибочным данным.

Андрей молчал. Мысли скакали, сталкивались, как вагонетки в узкой штольне. Донбасс. Заброшенные шахты. Лабиринт. «Глубокая»… Нет, конечно, это просто совпадение, игра случая. В Донбассе сотни шахт с похожими названиями. Но дрожь, пронзительная и острая, как удар кварцевой жилы, пробежала по его спине от копчика до затылка. Это был не страх. Это было иное – предчувствие встречи. Rendezvous. С чем-то давно ожидаемым, чем-то, что лежало в самом основании его личной истории, как кристаллический фундамент под осадочными толщами.

— Я согласен, — сказал он четко и громко, прежде чем разум успел взвесить все «за» и «против», просчитать риски и построить логические цепочки.

Профессор Седых широко, от всей души улыбнулся, и его глаза, умные и усталые, блеснули.

— Я так и думал. По глазам видно было – тебя уже зацепило. Держи, — он протянул тяжелую папку через стол. — Здесь твое официальное направление, предписание в партию, все необходимые контакты на месте. И, самое главное, – техническая документация на «Грозу-М» под грифом «Для служебного пользования». Осваивай. Вникай. Вылет из Внуково – через две недели. Билет и командировочные оформят завтра.

*

Вечер того дня, пахнущий победой и странной тревогой, Андрей провел в своей комнате в общежитии на улице Орджоникидзе. Небольшая клетушка на двоих, заставленная книгами и приборами, но напарник его, аспирант с химфака, уже уехал к себе на Сахалин на полевой сезон. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь отдаленным, навязчивым гулом трамвая за окном и редкими обрывками голосов из двора, где кто-то играл на гитаре. На столе, под лампой с зеленым стеклянным колпаком, рядом с папкой из института и аккуратной стопкой конспектов, лежала та самая фотография. Дед смотрел на него с карточки, и теперь его взгляд казался не просто суровым, а вопрошающим. Знающим.

Андрей отогнул завязки папки и достал оттуда самый толстый том – «Руководство по эксплуатации георадиолокационного комплекса «Гроза-М». На первой странице, под грозной аббревиатурой завода-изготовителя и эмблемой с шестеренкой и молнией, красовался гриф: «Для служебного пользования. Не подлежит разглашению». Он открыл тяжелую синюю обложку и начал читать, делая выписки в свою потрепанную, в клетку, тетрадь для рабочих записей.

«Принцип действия комплекса «Гроза-М» основан на излучении коротких импульсов электромагнитных волн диапазона СВЧ (сверхвысокие частоты) и регистрации сигналов, отраженных от неоднородностей геологической среды… Глубина зондирования в осадочных породах (песчаники, алевролиты, аргиллиты) при благоприятных диэлектрических свойствах и низкой проводимости может достигать 400-500 метров… Высокая чувствительность прибора к локальным изменениям диэлектрической проницаемости и удельного сопротивления позволяет дифференцировать угольные пласты различной степени метаморфизма, породы-вмещатели, зоны тектонических нарушений, трещиноватости и обводнения…»

Сухой, безличный язык инструкции постепенно увлекал его, гипнотизировал. Это был шифр, код доступа к невидимому. Машина, которая могла видеть сквозь сотни метров твердой породы. Видеть то, что никогда не видели люди, спускавшиеся в эти шахты с кайлом, отбойным молотком или даже с буровым станком. Видеть структуру, скрытый узор. Мысль была головокружительной. Он представлял себе, как электромагнитные волны, словно щупальца слепого, но мудрого существа, прощупывают толщу земли, натыкаясь на границы пластов, на пустоты, на скопления воды, и возвращаются назад, неся в своем эхо карту невидимого мира.

Он отложил инструкцию, чувствуя, как в голове уже складывается первичное понимание принципов. Взял другую бумагу из папки – схему расположения шахтных полей в центральном районе Донецка, где предстояло работать партии №4. Это был большой лист миллиметровки, испещренный аккуратными квадратами границ отводов. Его палец медленно скользнул по квадратам, читая выведенные тушью названия: «Шахта №8 «Кочегарка», «Шахта им. Артема», «Шахта «Красный Профинтерн», «Шахта «Западная-Капитальная»… И среди них, почти в самом центре листа, два соседних квадрата, отмеченных не зеленым или синим, как действующие, а жирным красным крестиком – «законсервированы». Рядом с ними аккуратный почерк: «Шахта «Глубокая-1» (закрыта в 1935 г. после аварии)» и «Шахта «Глубокая-2» (закрыта в 1961 г. в связи с отработкой запасов)».

Сердце Андрея сделало один мощный, глухой удар, отозвавшись болью в висках. Вот оно. Совпадение материализовалось в черно-белую графику. «Глубокая-1». Точное, до буквы, название с фотографии. Место, где работал, а затем, согласно семейной легенде, погиб его дед. А «Глубокая-2» — соседняя, более поздняя, вероятно, разрабатывавшая то же самое месторождение, тот же угленосный горизонт. Именно на ней, судя по пометкам в документах, и предстояло работать его геологоразведочной партии.

Он встал, подошел к окну, откинул ситцевую занавеску. Москва зажигала вечерние огни, длинные вереницы фонарей уходили в темнеющую даль. Где-то там, за тысячу километров на юг, лежала иная земля – не плоская, как здесь, а изрытая, исковерканная, утыканная терриконами, как гигантскими муравейниками, пронизанная насквозь подземными ходами, полная теней прошлого, запахов угольной пыли и сернистого газа и, как он теперь верил, нераскрытых, спящих богатств. Он ехал не просто на работу, на первое место службы. Он ехал навстречу завещанию, которого не было. Навстречу немому вопросу в глазах человека на фотографии. Он ехал, чтобы применить холодную, бесстрастную, точную логику прибора к месту, окутанному не только семейной тайной, но и, как он уже смутно догадывался, плотным слоем народных легенд. Накануне защиты, листая на ночь учебник по истории горного дела, он наткнулся на короткую, в две строки, сноску о профессиональном фольклоре донецких шахтеров. Среди прочих духов – «водяного» (топившего людей), «горного» (стучавшего в крепи) – мелькнуло странное, почти домашнее имя: «Шубин», или «Добрый Шубин». Описание было скупым: дух-хранитель или дух-мститель, существо противоречивое, иногда помогающее найти жилу или выбраться из завала, иногда сбивающее с пути и пугающее до полусмерти. Андрей тогда лишь усмехнулся, отнес к пережиткам темноты, к плодам невежества и страха перед непознанным подземным миром. Суеверия, порожденные тяжелым трудом и постоянной опасностью. Но теперь, глядя на четкие буквы «Глубокая» на схеме, это имя всплыло в памяти с новой, тревожной, почти мистической силой. Какая чепуха. Полная бессмыслица. Его оружием будет «Гроза-М», его щитом – точный расчет и знание геологических закономерностей. Его противником – не сказочный дух, а объективные трудности: плывуны, метан, сложная тектоника.

Он вернулся к столу, твердо, с некоторым усилием закрыл папку. Через две недели – дорога. Нужно собрать вещи, купить билет (хотя, наверное, оформят), написать родителям, изучить все доступные открытые геологические отчеты по центральному району Донецка, пробежаться по литературе по георадарному профилированию. Практическая, ясная, конкретная деятельность успокоила его, вернула почву под ноги. Он был Андреем Гордеевым, выпускником лучшего горного института страны, обладателем уникальной технологии, направленным на важный государственный участок работы. Он ехал добывать уголь для страны, развивать ее топливно-энергетический комплекс, а заодно – докопаться, наконец, до твердой, каменной истины о человеке, смотрящем на него с пожелтевшей карточки. Все было просто, логично и правильно выстроено, как кристаллическая решетка алмаза.

Перед сном, уже лежа в кровати, он еще раз взял в руки фотографию, поднес ее к свету бра, вкрученного в стену. Суровые, светлые глаза деда, Петра, смотрели на него сквозь толщу лет, сквозь трещины на эмульсии. В них читалось не только спокойствие, но и глубокая, затаенная усталость, знание чего-то такого, что нельзя передать словами.

«Я спущусь туда, где ты работал, — мысленно, но очень твердо пообещал Андрей карточке. — Посмотрю на это место не через семейные пересуды, а через призму фактов. Пойму, что там произошло. Найду твой пласт».

Он не знал тогда, не мог даже в самом страшном сне предположить, что земля помнит не только последовательность пластов угля, песчаника и глины. Она помнит боль разорванных мышц, холодный страх в момент обвала, грохот взрыва, стоны под завалами и молчаливое отчаяние тех, кто остался наверху. И иногда, очень редко, эта память, эта пси-энергия трагедии, впечатанная в угольный пласт, в породу, пропитанная метаном, обретает не просто форму и голос. Она обретает характер, капризный и справедливый, добрый и страшный, как сама подземная стихия. И ждет. Ждет, когда кто-то придет не с отбойным молотком, не с георадаром и даже не с чисто научным любопытством. А придет с тем самым вопросом, на который у нее, у этой памяти, есть давно готовый, выстраданный ответ.

За окном общежития поезд на юг, в Донецк, еще не отправился, не дал прощального гудка. Но его путь, путь молодого геолога Гордеева, был уже предопределен, как предопределена линия тектонического разлома. Он ехал из мира прямых линий, строгих формул и ясных, проверяемых выводов навстречу миру, где тени обладают плотностью и силой, где факты причудливо переплетаются с легендами, а под ногами лежит не просто порода для изучения, а огромная, дремлющая, чуткая книга. Книга, листы которой – угольные пласты, а буквы – следы давно отзвучавших ударов кайла, застывшие капли пота и невысказанные слова. Он, уверенный в своем инструменте и своем методе, готовился читать эту книгу с помощью прибора, переводя ее тайнопись на язык графиков и схем.

Он и не подозревал, что книга эта уже давно, с того самого дня, как он выбрал профессию, готовилась прочесть его самого.