Повстанец

Осеннее утро. Запах кофе и дешёвых сигарет с лестничной клетки. Жизнь в центре большого города – это не магия и волшебство, а рутина из денежных проблем. Вот и сегодня день был не фантастическим, а даже самым обычным, бытовым. В центре висели огромные афиши, баннеры по всему городу, что вот именно сегодня будет то самое шоу, которое все так давно ждали. Место найдётся для каждого. И даже не надо себя чего-то лишать. Нравится рок-опера? Пожалуйста, у нас только в этом месяце их целых три. Хочешь посмотреть на известных актёров? Да они по всему городу разброшены. Сегодня выступает такой-то великий, завтра на соседней улице уже другой великий. И под каждым плакатом подпишут, что это только сегодня, что осталось пару билетов, а ты свой шанс скоро упустишь.

Бешеный ритм рабочего сердца громко выбивает каждую секунду, пуская по кровеносным сосудам толпы народа. Город ведь похож на заедающий механизм старых часов. В будни стрелки двигаются ровно, чётко и по расписанию. А в выходные всё превращается в неразборчивый кошмар, где стрелки так и бегут вперёд. Время летит слишком быстро. А уже к концу месяца, когда все дедлайны горят, стрелки мчатся по циферблату на запредельной скорости, пытаясь успеть во все места сразу. Как и сам человек. Он не замечает, как утекают дни сквозь пальцы, а остаётся ведь так мало на свои грандиозные планы. Но всему своё время. Если сегодня не выйдет на работу бариста – кто-то останется без любимого кофе. Если дома останется лифтёр – кто-то не окажется вовремя на работе. А уж врачи, полицейские, пожарные – это санитары сумасшедшего часового механизма. Но его уже не остановить. Лишь сам служитель времени может повлиять и замкнуть одну шестерёнку. Но сейчас не о нём.

Ратмир не служитель времени и даже не гаечка во всём механизме. Он лишь краска, что слегка облупилась и еле держится на циферблате часов, готовая выпасть куда-то вниз. Его жизнь остановилась когда-то в переулочном театре. Среди хмурых домов, среди дорогих магазинов и кафе сводила концы с концами маленькая труппа, что ставила пьесы разных андеграундных драматургов. Это был их единственный способ привлечь к себе внимание. Заманивали разных культурных деятелей, которых боялись поставить на крупных сценах. Платили там не так много, но парень мог позволить себе оплатить счета и еду. А вот одежду приходилось иногда воровать у костюмеров. Точнее, подбирать то, что отправлялось в утиль, и зашивать.

Грязный переулок, капли воды с труб и мрачная лужа у чёрного входа приветственно "улыбались" работникам театра. Водопровод никогда не починят, ведь он не приносит проблем руководству и посетителям. А значит - это можно и отложить. Так работает с каждым механизмом. Если тикает, то и трогать не надо. Нет, конечно, можно разобрать, почистить всё. Но это же огромные риски. Вдруг после сборки ничего не заработает больше. Так ещё и расходы за простой. А потом ищи новый.

Ратмир жил по тем же принципам. Нужно много двигаться, стремиться, вот только свой уклад жизни он никак менять не хотел. «Зона комфорта» – на сленге психологов. И как назло, на входе какой-то новенький участник труппы покуривал трубку, гордо поглаживая свои гусарские усы. С такой внешностью далеко метит, но лишь в исторических пьесах. "И как им нравится этот табак? Ведь придумали удобные и приятные сигареты", – подумал Ратмир. Он бы не смог жить в мире без никотина. Но бодрил его и кофе, поэтому прямо перед главной героиней спектакля он чуть было не расплескал стаканчик из дешёвого кофейного автомата.

– Привет, Мила, – сказал Ратмир, аккуратно проскакивая мимо.

– Ох, привет! – ответила ему девушка и улыбнулась. Это была её сценическая улыбка, которую он уже много раз видел. Чем-то напоминает куколку, которая не может снять с себя маску. Сценический образ, выкованный в главных ролях и надетый, словно цепи на милую принцессу. Улыбка немного фальшивая, но рекламная и даже завлекательная. Мила, наверное, даже не помнит его имени. А Ратмиру было даже проще. Просто отвернуться и пойти дальше, чтобы не пытаться вымучить и выдоить из себя какой-то диалог.

В гримёрку для массовки не пробиться. Внутри небольшой комнатки не только проводят собрания для "заднего фона", но ещё и в прямом смысле этот фон собирают. Грузчики таскали макеты пушек, домов, деревьев, загораживая для всех проход. У зеркала красуются танцовщицы и шикарные певцы, солдаты натягивали рубашки и гордо вскидывали головы, набрасывая шинели. Такие экземпляры сшиты на заказ и не приспособлены к холоду, но стоили всё равно дорого, поэтому с ними наказано обращаться осторожно и бережно, как рабочему к своему инструменту-кормильцу. А вот сапоги были самые настоящие. Возможно, в них и правда когда-то сражался и умер красноармеец. Со скрипом они налезали на ногу и неудобно натирали при каждом движении. Ратмир приткнулся к солдатам, поспешно снимая свои шарф и пальто. Такая одежда выглядела даже как-то футуристически рядом с реквизитом.

Недалеко от зеркала висели плакаты с прошлых постановок. К самому последнему Ратмир подошёл с некоторой гордостью и надеждой. Посередине стоял красивый богатырь с откусанным яблоком в руках и загадочно смотрел в даль на своём чёрном коне. Своеобразная детская сказка для взрослых. А где-то на фоне за пёстрыми яркими костюмами других актёров можно было заметить Ратмира в образе весёлого говорящего дерева. Он машет ручкой зрителю с самой настоящей и неподдельной улыбкой для фотографии. Это ведь его первое появление на плакате с анонсом. И даже текст у него был на целых пять предложений. После премьеры режиссёр заметил это неуклюжее дерево, похвалил и пообщел почаще брать во вторые роли. Но, как видно, в следующей же постановке его определили в группу молчаливых солдат, что шагают на фоне. Никто не знает их имён, никто не запомнит и лиц.

Ратмир торопился, до спектакля оставалось минут двадцать. Главные актёры уже прогнали текст, а зал медленно заполнялся уставшими зрителями. Кто же ещё придёт на серьёзную постановку в одиннадцать утра? Только самые серьёзные люди с мешками под глазами. В такое время ставят либо утренник, либо первые прогоны малоизвестных постановок. Ратмир положил в карман липовой шинели блокнот, в который иногда записывал свои стихи, и ручку. Счастливый оберег для него. Ведь самые яркие строчки всегда приходят на сцене, когда слушаешь других людей. Ратмир пропитывался их эмоциями, чувствовал себя на острие драмы, поэтому и мечтал написать что-то своё. Затем в верхний карман удобно поместился носовой платок. Когда-то в детстве несчастному Ратмиру сломали нос, поэтому насморк преследует его постоянно, как страшное напоминание о детской беззащитности. Наручные часы он аккуратно скрыл под рукавом. Но сегодня что-то они сбоили. Старые дедовские часики то двигали стрелку назад, то бежали бешено вперёд. Сначала парень испугался, что уже опоздал и надо бежать на сцену, но все солдаты лениво толпились у входа, иногда выходя покурить в грязный переулок. Голова закружилась, ноги слегка пошатнулись, но Ратмир устоял. Лишь временное помутнение рассудка от волнения или нехватки воздуха. А может уже и повышенное давление давало о себе знать. Кто знает, на сколько он близок теперь к пенсии с такой-то работой.

– Сколько время? – спросил он у солдата рядом.

– Десять минут до начала ещё будет, – он по-военному отсалютовал и направился к выходу, громко скрипя старыми сапогами. Кто-то действительно любит своё дело и Ратмиру это показалось чем-то приятным и волшебным. Но затем парень посмеялся, подходя к другому красноармейцу. Эта компания часто дурачилась, выкидывая разные сценки с театральным реквизитом. Как-то раз их нарядили кустами. Так они специально маскировались и курили у чёрного входа, чтобы пугать красивых девушек из труппы.

В зеркале Ратмир посмотрел на свою небритую рожу. По-другому он её называть и не хотел. Чёрные волосы, тёмные глазки, нос с бугорком и небольшой порез на щеке – остался от кота. Совсем недавний и свежий. А синяки под глазами завершали портрет усталости. Это точно не задорный революционер из советских учебников истории. Скорее уставший крестьянин, которому нет дела ни до какой войны. Но в этом нет необходимости, никто и не увидит его лицо из зала, если он, конечно, не закричит или не запоёт в середине спектакля. Был один такой сумасшедший. Выгнали почти сразу за уникальную самодеятельность.

Ратмир развернулся и в этот же момент наступил на чей-то розовый скейтборд. Ноги разъехались и сапоги с издёвкой заскрипели. Он тихо выругался, пиная доску куда-то в угол. В ответ ему выпали перчатки и кучка старой одежды. От шинели Ратмира отскочила пуговица, и это уже могло обернуться грозным нагоняем от костюмеров. Так рисковать не стоило, поэтому он попытался как-то всё прикрыть и замять, закрыться рукавом или что-то ещё. Но избежать суда было уже нельзя. Кто-то явно наругается на него после выступления за жалкую потерянную пуговицу. "Ну и пускай, - подумал Ратмир, - Пришьют новую, не порез же". А сам в голове уже предвидел ответ: "Эти пуговицы были у ваших прадедов! Таких больше нет!"

Режиссёр начал гнать всех по местам и громко шипел, покрываясь красными пятнами от злости. Его любимое занятие – волноваться по пустякам. Наверное, это отличительная черта всех руководителей. Как только все приказы были громко прошёптаны, а где-то даже надёрганы за рукава, он пожелал удачи, поправил свой пиджак и направился в зал. Представление началось.

Заиграла тихая мелодия, занавес медленно поднимался, а на сцене стояли генералы. Всего пару человек о чём-то громко спорили и перебрасывались ругательствами. Пока один из громко не стукнул по столу и не обронил кружку прямо на карту. Затем к ним шёл главнокомандующий. Все вытянулись по струнке, у кого-то даже задёргался глаз. Всё это было лишь небольшим приготовлением к романтичной истории с фронта. Солдатская масовка в этот момент деражала только один приказ в голове - не скрипеть сапогами. Одно неловкое движение и в тишине зала раздастся новый звук, увлекающий зрителя. Об этом их чётко предупредил постановщик.

Становилось всё жарче. Пиджачки в помещении потирали потные шеи, а их дамы каждый раз бросали лисичьи улыбки, приобщаясь «к высокому». Но в глазах абсолютно всех читалось немое безразличие к происходящему. Историческая драма с намёками на великое не могла утешить уставших рабочих людей двадцать первого века. Они не проникались игрой героини, не сочувствовали солдатам и игнорировали фальшивую песню хора. Всё вело бы к провалу, если бы не имидж режиссёра среди "закулисной тусовки". Его называли то невостребованным гением, то непонятым творцом, чьи работы в будущем заслужат особого внимания. А критика его просто не замечала. Но именно его глаза бросали те самые искры из зала, которые ждёт каждый актёр. Чтобы хотя бы один единственный зритель был заворожён его игрой. Вот только режиссёр смотрел не на игру, а на собственный триумф.

Пока массовка вздыхала, а главные роли натужено давили мышцы лица, Ратмир облокотился об колонки за сценой и начал писать. Он смотрел на Милу и нашёптывал строчки:

«Широким жестом

Созерцая звёзды,

Устроим шествие

По головам прохожих»

Такие слова рождали музыку в голове юноши, он уже пританцовывал даже, но тут-то и случилось ужасное. В момент когда массовка стала шикать на скрип сапог, его снова качнуло, разум затуманился образами коллег в солдатских шинелях. А те плясали и бегали по сцене. И медленно превратились в парящие головы. Ещё немного и он ощутил свой долгий полёт вниз, запутанный и тернистый через оковы закулисья. Словно в фильме про бандитов, где его закатывают в ковёр, а потом кидают в глубокую яму. И пока он летит, звёзды стремятся куда-то в небеса, а душа уходит в самые пятки. Шествие не состоялось и теперь он рухнет на головы прохожих.

Ратмир упал, и музыка умолкла. Теперь ожидание позора затмило все мечты, все звёзды погасли на тёмном небосклоне. Весь спектакль растворился, и ему стало ещё дурнее от внутреннего стыда. Казалось, что какой-то потный удушливый запах разносился по залу, пока он выпутывался из западни закулисья. Или это пропах он сам от стыдливого ужаса? Но вот кто-то засмеялся. Сначала один голос, потом другой. И только мужские громкие голоса наполняли пустоту в помещении. Действительно, кто же ещё будет смеяться над ним? Не женщины же, что пришли на что-то серьёзное и великое…

Когда оковы кулис были сняты, зал предстал в совершенно новом обличии. Он был заполнен солдатами в формах. Кто-то в причудливых головных уборах, а кто-то даже с ружьём. Абсолютно все смотрели только на Ратмира, который выглядел удивлённым мальчишкой в песочнице. С потолка иногда падала пыль, а ноги предательски путались в ткани, от чего он снова упал, надеясь раскрыть глаза уже в своём маленьком театре.