Позднее Спасение Эрцгерцога

Акт 1: Тюрьма из Аметиста

Особняк Ларкспур (Кабинет барона). Мрачно. Высокие, узкие окна со свинцовыми переплетами пропускают скупые струйки серого света. Дождь стучит по стеклам не ритмично, а тяжелыми, разрозненными каплями, как слёзы по камню. Воздух спёртый, пропитанный запахами: старая пыль, осевшая толстым слоем на гобеленах; едкий воск для мебели; тление – несбывшиеся надежды и влажная штукатурка. Камин, облицованный потемневшим мрамором, чадит углями низкого качества – они дают больше дыма, чем тепла. На столе барона Артура – хаос: пергаменты с долгами, опавшие перья, пустая чернильница. Гобелены на стенах некогда изображали охотничьи сцены, но краски выцвели, превратив охотников и оленей в бледные, унылые тени. Титул барона висит в воздухе таким же призраком.

Оливия сидит на жестком стуле с гнутыми ножками, спина неестественно прямая. Платье – скромное, перешитое, из тусклой синей шерсти, слишком тёплое для комнаты. Её пепельные волосы спадают на лицо, скрывая слёзы. Когда она поднимает голову по приказу отца, свет падает на её глаза – глубокий аметист, редкий оттенок между фиолетом и сиренью, но сейчас они мутные от слёз, как драгоценный камень, затянутый пеленой. На щеке – едва заметный след от слезы, пролитой в одиночестве. Пальцы бессознательно мнут край платья.

Артур Ларкспур. Отец Оливии. Его лицо обрюзгшее, с мешками под глазами цвета синяков. Ногти обгрызены. Пальцы нервно барабанят по столу, постукивая именно по стопке долгов. Его хриплый голос звучит как скрежет по камню. Он не смотрит на дочь – его взгляд блуждает где-то между счетами и окном, будто ища спасения, которого нет.

-Оливия, -/голос его был хриплым, усталым./ -ты должна понять. Бромли...сэр Эдгар...это наш последний шанс. Его семья имеет связи. Деньги. Ты будешь леди Бромли. Это почётно. Забудь эти...детские мечты. -/Он махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. Ее чувства, ее 14 лет немого страдания - всего лишь помеха в его расчетах на выживание./

Элеонора Ларкспур стоит у камина, профиль резок в неровном свете пламени. На ней – устаревшее, но всё ещё дорогое платье тёмно-бордового бархата, слишком тяжёлое для её худобы. Фамильное ожерелье – массивная золотая цепь с крупным, но мутным топазом – давит на впалую шею. Её руки с длинными, желтоватыми ногтями нервно теребят тяжёлую складку юбки. Голос – металлический скрежет.

-Твой отец прав, дитя. -/ее голос звучал, как скрип по не смазанных дверей./ - Ты думаешь, твои слезы и вдохи что-то изменят? Глупости. Мир устроен иначе. Ты приложила усилия? Приложила. Значит, правда восторжествует. Сэр Эдгар увидит твою ценность. Просто продолжай быть...послушной. -/Слова о "правде и усилиях" звучат как заученная молитва, в которую давно не верят. В её взгляде на Оливию – не материнская забота, а оценка товара./

Сэр Эдгар Бромли входит, принося с собой запах дорогого одеколона и холодного воздуха. Его мундир – тёмно-зелёный, с золотым шитьём на манжетах и воротнике – сидит безупречно, подчеркивая широкие плечи. Волосы уложены с безупречной точностью, но на висках видна капля пота. Взгляд скользит по Оливии как по предмету интерьера.

-Оливия, ты готова? Карета ждёт. Бал в честь Викандера не терпит опозданий. -/Его хватка на её запястье – безразличная твердость, пальцы холодные, как металл пряжки на его поясе./ -Ты будешь рядом со мной. Смотри достойно. Помни, чье имя ты носишь...или будешь носить. -/Улыбка – демонстрация ровных зубов, но глаза остаются пустыми. В его кармане – маленький флакон с духами (подарок другой дамы?)

————

Императорский Бал: Ослепительный контраст. Тысячи свечей в хрустальных люстрах и канделябрах отражаются в золочёных рамах, полированном паркете, драгоценностях дам. Воздух густой, сладковатый от смеси ароматов: дорогие духи, воск свечей, пыльца цветов в гирляндах, запах нагретых тел и тяжелых вин. Музыка – виртуозный вальс, струны лютен и скрипок звенят в такт шелесту шёлка, атласа, парчи. Шепот сплетен – постоянный гул под сводами зала, как рой пчёл. Льстивые улыжки – маски, натянутые на напряжённые лица.

Платье Оливии – единственный луч изящества в её мире. Корсет из темно-фиолетового атласа, туго перетягивающий талию, расшит сложным узором серебряными нитями, переливающимися при движении. Юбка – пышная, многослойная: нижние слои из плотной тафты цвета спелой сливы, верхние – из невесомого шелка, окрашенного в градиент от глубокого фиолетового у пояса до нежно-лавандового на подоле. Длинные рукава из полупрозрачного газа цвета увядающей сирени струятся по рукам. Шлейф короткий, но изящный. На фоне блистательных нарядов высшей знати оно скромно, но её красота – в чистоте линий и редком цвете глаз, которые платье подчеркивает. Она стоит как статуэтка, руки сжаты перед собой, взгляд опущен, но аметистовые зрачки незаметно скользят по залу, впитывая фальшь.

Сам Эдгар погружён в разговор с группкой молодых дворян. Жестикулирует уверенно, время от времени бросая на Оливию контролирующий взгляд. Его смех громкий, нарочитый. Он – центр своей маленькой вселенной тщеславия.

————

Тишина падает мгновенно, как нож гильотины. Он на трибуне в парадном мундире цвета грозовой тучи (темно-синий, почти черный), расшитом серебряными "молниями" орденов. Эрцгерцог Кассиан Викандер. «Меч Императора». Высокий, с плечами, несущими невидимый груз. Лицо – резко высеченное из гранита: высокие скулы, прямой нос, глубокие впадины у глаз. В этих глазах – холодный, пронзительный свет, как отточенный клинок на солнце. Но в глубине, на долю секунды, когда его взгляд скользнул по толпе, Оливия уловила нечеловеческую усталость, ту же пустоту, что грызла её. Голос – низкий, негромкий, но каждое слово падает с весом молота, заставляя замирать. Это не герой на трибуне, а оружие, ненадолго положенное в ножны. Идол. Недосягаемая вершина. Оливия смотрела на него, и в ее израненном сердце что-то дрогнуло – не романтический восторг, а странное узнавание. Где-то в глубине этих стальных глаз она уловила… усталость. Но это было мимолетно. Эдгар толкнул ее локтем, напоминая о своем присутствии, о своей собственности. -«Смотри, вот настоящий мужчина, – шепнул он с плохо скрытой завистью. - а ты все вздыхаешь по пустякам»

—————

Кассиан Викандер стоял у высокого арочного окна, отгородившись от толпы черной тенью своего мундира. На нем был парадный камзол из черного бархата с серебряными застежками в виде волчьих голов – подарок императора за последнюю победу. Но он чувствовал себя не героем, а зверем в клетке, выставленным на потеху публике.

— Ваша светлость, позвольте поздравить вас с триумфом! Эрцгерцог, ваш подвиг войдет в историю!

Он кивал, отвечал односложно, но его взгляд скользил поверх голов, ища хоть что-то настоящее в этом море позолоченной лжи.

И тогда он увидел ее.

Оливия Ларкспур. Она стояла у колонны, словно прижавшись к ней, будто хотела раствориться в мраморе. Но не это привлекло его внимание. А глаза. Огромные, аметистовые, полные такой боли, что его дыхание на миг остановилось.

Она смотрела не на него, а куда-то в сторону, где ее мать – леди Ларкспур – что-то яростно шептала ей на ухо, сжимая ее запястье так, что даже отсюда он видел, как белеют костяшки пальцев.

А рядом стоял он – Эдгар Бромли, ее жених. Красивый, как гравюра, холодный, как лезвие. Он не смотрел на Оливию. Его внимание было приковано к группе придворных у трона императора – к тем, кто действительно имел влияние.

И в этот момент Оливия подняла глаза – прямо на Кассиана.

Взгляд. Она не опустила взгляд сразу, как делали все. Не притворилась, что не заметила его. Она смотрела.

И в этих глазах не было ни страха, ни лести, ни расчета. Только правда. Голая, невыносимая правда о том, как можно задыхаться в толпе, как можно быть невидимкой в собственном доме, как можно умирать заживо, и никто даже не заметит.

Кассиан почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

Барон Артур Ларкспур. — Ваша светлость.

Голос заставил его оторваться от Оливии. Перед ним стоял ее отец – барон Артур, с бледным, усталым лицом и слишком большими для его худобы глазами.

— Позвольте выразить восхищение вашей...

—Спасите свои любезности, барон, -/Кассиан перебил его, не отрывая взгляда от сцены с Оливией./ — Они звучат так же фальшиво, как смех вашей супруги.

— Ваша свет...

—Ваша дочь? -/неожиданно для себя спросил он. /

Барон вздрогнул, словно его укололи. — Да. Оливия. -/Он произнес это имя так, будто боялся разбудить кого-то. /

Кассиан видел, как его пальцы сжали бокал слишком крепко.

— Она... -/ барон запнулся, словно не мог подобрать слова. /

Но Кассиан уже понимал. Он видел, как леди Ларкспур резко дернула Оливию за руку, уводя ее прочь. Видел, как Эдгар даже не обернулся.

И видел, как барон Артур смотрел им вслед с выражением, которое невозможно было назвать иначе, как стыд.

После. Когда бал продолжился, Кассиан остался у окна. В бальном зале кружились пары, смеялись дамы, звенели бокалы. А он все видел эти глаза. Аметистовые. Полные боли. Настоящие.

————

-Маленькая дурочка. -/Леди Ларкспур схватила Оливию за запястье так резко, что та едва не вскрикнула. / -Ты осмелилась смотреть на него? -/ ее голос был шипящим, как раскаленное железо, опущенное в воду./ -На Эрцгерцога? Ты думаешь, он заметит такую, как ты?

Оливия не ответила. Ее губы сжались, пальцы вцепились в складки платья.

Мать потянула ее за собой, прочь от колонн, прочь от любопытных взглядов. Они прошли через анфиладу залов, где смех гостей звучал приглушенно, будто из-под воды.

— Ты позоришь нас. Стоишь, как привидение, когда все вокруг стараются! —/леди Ларкспур остановилась в узкой нише у окна. Лунный свет падал на ее лицо, делая его похожим на маску из желтого мрамора./ - Четырнадцать лет я терплю твою никчемность. Четырнадцать лет жду, что ты наконец сделаешь что-то полезное для этого рода!

Оливия молчала.

— Ты думаешь, правда восторжествует сама? Что если ты будешь тихо страдать, кто-то заметит и спасет тебя? / — мать резко встряхнула ее./— Правда не торжествует. Ее заставляют торжествовать. А ты... ты даже рот открыть не можешь.

Эти слова стали последней каплей. Четырнадцать лет. Боль. Пустота. И ложь матери о «торжестве правды». Все сжалось в тугой, невыносимый ком в груди. Оливия вдруг почувствовала, как что-то внутри нее — тонкое, хрупкое, едва живое — ломается. Она подняла глаза.

— Я не хочу, чтобы меня спасали -/ прошептала она. Голос был тихим, но в нем дрожала сталь./

Леди Ларкспур замерла.

— Я хочу уйти.

Мать рассмеялась. -Куда?

Но Оливия уже вырвала руку из ее хватки и шагнула назад. В ее аметистовых глазах горело что-то новое. Что-то опасное.

—Прочь.

И прежде чем леди Ларкспур успела схватить ее снова, Оливия развернулась и исчезла в толпе, оставив мать стоять у окна с открытым ртом и странным, почти животным страхом в глазах. Потому что впервые за четырнадцать лет ее дочь ослушалась.

И леди Ларкспур вдруг поняла — она больше не контролирует ее. И это было страшнее, чем все остальное.

———————-

спасибо за прочтение первой главы нашего романа! Будем рады если оставите свой отзыв.

Наши тгк:

Новелла — SwordAmethyst

Книга — ametistandmetch

Авторы: Аметист, Меч императора