Поздние крестины. Сказка старых времён

Наши малороссияне, скажу я вам, господа, народ простодушный, скотину разводить и хлеб сеять умеют, но в том, что касаемо всяких устройств, не разбираются. Для них простая мельница – верх непостижимого искусства, а строитель и подавно. Так же искусный пасечник у них почитается за колдуна или знахаря. В малороссийских деревнях мельница часто место сборищ, наподобие клуба для порядочных людей. Там крестьяне совершают сделки, обыкновенно отмечаемые магарычом, там нанимают работников на новый сезон. Трактирщики у нас все больше немцы были, но сметливый мельник Авдей им не уступал. С немцами у мельника вражды не было, зато шинкарка Старой дороги на него ополчилась, как Польша на Литву, но вместо солдат насылала на мельника всякие слухи, а вместо отборной гвардии были у нее припасены такие ругательства для Авдея, что хоть уши затыкай. Так что сказка, которую я слышал, могла быть вымыслом подлой шинкарки. Сказка сказкой, но в ней зерно истины могло сохраниться, а впрочем, судите сами.

Мельник был мужик степенный, как мельнику полагается, а вот про жену его разные слухи ходили, что мол, колдунья она, с русалками знается, травы ведает. Да не то беда, что травы собирала, что варила зелья всяческие, а то, что в них жаб и гадюк класть не брезговала. Говорили, что зелья ее не только от хворей помогают, а еще молодость продлевают. Вот к ней тайком бабы, кому зазорно уже молодайками называться, и бегали. Мельничиха всем помогала, нравилось ей это дело.

Однажды у женщины одной девчонка сохнуть стала. Другие в ее-то годы румянцем наливаются, а Дарьюшка все бледнеет, все тоньше делается, ну, чисто тростиночка зимняя. Мать пытает: что с тобой, доченька? – а та отмалчивается, либо отговаривается: ничего, мамо. Стала мать за дочкой следить, да и узнала, что та часто ночью куда-то из дому уходит, и только под утро возвращается. Вот раз мать спать не легла, а пошла за дочкой. Та через поле – мать за ней, та по окраине леса – мать туда же. А когда дочка к мельничной запруде у реки стала подходить, мать испугалась. А все ж дальше идет, хоть и страшно стало. Дочка вошла в дом мельника – мать за ней. Видит: в сенях никого нет, а дверь в светлицу открыта, и голоса слыхать. Женщина, таясь, заглянула в светлицу, а там ее дочь, и рядом мельничиха стоит. Ведьма девочку за руку берет, и напевно так слова говорит, от которых у матери по коже мураши забегали. Стоит она, слушает, как ведьма у ее Дарьюшки силу да красу девичью забирает, чтобы своей дочери отдать. Потом мельничиха Дарью в другую комнату отвела, а мать Дарьи только тогда шаг смогла сделать, до того была остолбеневшая. Входит она в светлицу, подходит к колыбельке, а там лягушка лежит, в одеяльце завернутая. Женщина схватила лягушку и бросилась бежать. Как домой прибежала, лягушку в бочку посадила и крышку камнем придавила.Тут и дочка явилась – без кровиночки в лице, идет, как неживая. Мать ее спать уложила, а сама думает: что же дальше делать?

Наутро муж повез на мельницу зерно молоть, возвращается и рассказывает: у мельника жена заболела, почернела вся. Ходит и ищет что-то, и плачет, как скаженная. Мельник, говорит, в город хотел за доктором послать, а мельничиха ему говорит: Не надо, я сама найду. А что найду, не говорит.

Ночь проходит, утром вдруг стук в ворота. Жена говорит: не открывай, муж удивляется: почему. Не послушал, пошел, открыл ворота, а там мельничиха стоит.

– Покажи, говорит, мне муку, какую тебе вчера смололи.

Он показал – а мука вся черная. Колдунья как закричит:

– Это вы у меня дитя украли, отдайте, не то плохо вам будет.

Мужик видит: баба не в себе, не знает, что и сказать. Выходит тогда Дарьюшкина мать и как схватит мельничиху за волосы, и ну таскать, как веник, по двору. Та визжит, мельник за голову схватился, потом побежал соседей звать: две бабы разом умом рехнулись. А мать ведьме говорит:

– Ты у моей дочери жизнь забираешь для лягушки своей, нечисти болотной. Ты ее от водяного родила, а хочешь, чтоб она девицей стала? Не выйдет у тебя ничего! Твой лягуш у меня в бочке сидит, а на бочке крест лежит, так что тебе его не вызволить.

Колдунья в слезы да крик:

– Не губи моего лягушеночка, отдай, все сделаю, чтоб Дарья поправилась.

Пошли они в дом, да ведьма в комнату войти не может: там иконы висят.

– Убери, говорит, иконы.

– Нет уж, лешачка, стой тут.

Привела мать Дарью, ведьма пошептала что-то, и дочка в себя пришла.

– Ну, отдавай мое дитя, – велит ведьма.

– Отдать отдам, только ну, как ты опять за старое примешься?

– Не примусь, если ты дочку окрестишь в церкви.

– Вот после крестин и отдам, – стоит на своем мать. Как ведьма ни плакала, ни умоляла, ни в какую. Тогда говорит:

– Ну, ладно, смотри.

И пропала вдруг, как не было ее. Мать отцу стала говорить: вот девчонка у нас не крещеная, оттого и болеет. Давай окрестим завтра же. Муж не против, решили наутро в церковь идти. Ночью жена встала воды попить, и выглянула в окно. А там луна светит, все видно, почти как днем. Смотрит она – а муж ее как завороженный, по двору бродит. Может, ищет чего? Ей страшно стало, она окно открыла и позвала его, чтоб в дом шел. А он не слышит, идет к сеновалу, берет вилы да и к дому обратно идет. Чует бедная женщина: неладно что-то. Взяла икону и на пороге встала с иконой в руках и молитвой на устах. А он уже подошел, размахнулся, чтоб, значит, вилами ее заколоть, да вдруг зашатался, вилы выронил. В себя пришел и говорит:

– Что-то неможется мне, пойду лягу.

Ушел, значит, лег и сразу заснул. А жена наклонилась, чтоб вилы убрать, а они как поднимутся в воздух, да на нее! Но икона нечистую силу остановила, упали вилы.

– Ах, так, – говорит женщина, – ты тут погубить нас хочешь, не ушла, значит. Уговор нарушила, и я так поступлю. Сейчас пойду твоего лягушонка святой водой окроплю.

Только она эти слова сказала, ведьмачка тут как тут объявилась, на коленках к ней ползет:

– Не губи, – молит, – все сделаю.

Но женщина ей не верит, побежала к поветке, к сараю, значит. Хотела войти, а дверь ее как ударит, она упала и встать не может. А ведьма к ней ползет, руки у нее длинные вытянулись, как жерди. Стала женщина молитву шептать, ведьма закрутилась, как волчок, и завыла. Мать вскочила, да бегом к бочке, открывает крышку, а там доченька ее Дарья. Плачет Дарья:

– Мама, это я.

Схватила она лягушку, из бочки вытащила, к сердцу прижимает, а она холодная. Ну, бегом в комнату, а там в кровати дочка лежит, смеется:

– Мама, мама, это я, а это я, я же доченька твоя. Не веришь, потрогай.

Трогает она, а дочка холодная, как лягушка. Совсем женщина запуталась: убьешь лягушку, а вдруг это ее дочь? Убьешь девочку, а вдруг это не лягушка, а дочка Дашенька? Не понять, чего колдунья напутала. Кое-как дождалась женщина утра и сразу в церковь подалась. Лягушку в одеяла закутала, дочку за руку ведет. Да только у самой церкви стало все на свое место – лягушка маленькой сделалась и ускакала, а дочка теплая стала. Окрестили ее, значит, по православному обычаю. А мельничиха-колдунья с тех пор, как утверждала шинкарка, умом тронулась. Только я ее своими глазами видел, и скажу вам, более здравого ума и приятной наружности мельничих не встречал, так что если случится вам быть в наших краях, рассказам подлой шинкарки не верьте.