Позиция Сомина

Небо над базой отдыха «Сытый лещ» затянули тучи. Теплый летний день подходил к концу, и постояльцы, смотав удочки и загнав лодки в сараи, разбрелись по домикам и модным нынче геокуполам, в которых очень приятно перерабатывать дневной улов в уху, а когда она надоедает – жарить старые добрые шашлыки.

Почти все гости знали хозяина базы в лицо – худое, уставшее, покрытое морщинами, седобровое, умеющее вежливо улыбаться клиентам полным ртом имплантов. Многие знали и по имени – Юрий Алексеевич, как Гагарин. Ну а о том, откуда Юрий Алексеевич взялся и как открыл свою базу, не знал почти никто – а зачем? Качество отдыха это не улучшит, а в душу к чужому человеку залезать не принято.

Хозяин базы родился в молодом шахтёрском городе Солигорске, в БССР в 75-м году, через год после появления на свет старшего брата. Отец Юрия работал электрослесарем КИПиА, в четвертом рудоуправлении, мама – на телефонной станции там же. Обычная семья, каких тогда по стране были миллионы. В 83-м году старший брат Юрия утонул в Солигорском водохранилище. Смогли тогда друг за дружку трое оставшихся удержаться, не пропала семья.

Юра учился хорошо, но на медаль не вытянул из-за шахматного кружка и участия в турнирах. Вполне успешного – к окончанию школы, когда шахматная система еще работала по инерции, Юра получил первый разряд, а в 93-м, когда поступил на филфак в Минский педагогический, стал КМС.

Отец его к тому времени перестал ждать у моря погоды на загибающемся заводе и начал заниматься отделкой квартир. Юрий мог спокойно доучиться, но зарабатывать шахматами не получалось, а помочь хотелось. Успешно перевелся на заочное и пошел помогать отцу. Год помогал, а потом перебрался в Германию, где продолжил заниматься тем же самым за деньги получше. Филфак закончил достойно, и любовь к классике пронес с собой через всю жизнь.

К двухтысячному году, похоронив отца и маму, Юрий уже имел собственный, весьма прибыльный, строительно-отделочный бизнес. Со своей семьей Юрию повезло – любящая жена, умненький сын, и вообще живи да радуйся. Он и радовался, пока в 2012 году его супруга не умерла от онкологии. Сын к тому моменту уже доучился и уехал работать в Швейцарию. Компьютеры – это тоже электроника, и пусть в проводах Владимир Юрьевич не копался, Юрию нравилось видеть в этом преемственность поколений.

Хорошие деньги своими руками Юра зарабатывал, но и платил за это немалую цену – с возрастом боли в многократно сорванной спине стали невыносимы, и он, продав всю скопленную за активную жизнь недвижимость в Европе (повезло за 2013 год с этим справиться, дальше было бы сложнее), половину денег отдал сыну, ему же отписал свою фирму, а на вторую половину выкупил почти канувшую в небытие деревушку на берегу реки недалеко от Красноярска. Заниматься бизнесом в Беларуси ему показалось тесновато, а здесь база отдыха с рыболовецким уклоном оказалась в самый раз: за считанные годы клиентами обросла, бронь на год вперед.

Первое время текучка забирала все силы хозяина, но теперь он наконец-то получил возможность с утра до ночи заниматься любимым делом: играть в шахматы в смартфоне. В школьные годы в кружок ходил, еще в СССР, а потом как-то забылась любимая игра на десятилетия. Забылась, чтобы вернуться с новой силой. Странная это для человека мечта – обыграть компьютер в игре, которая словно для компьютеров и придумана. Покуда машины слабыми были, у кого-то еще получалось, но теперь…

Получив от центрального процессора смартфона очередной «мат», Юрий Алексеевич не расстроился. Медленно, чтобы поменьше тревожить больную спину, он поднялся с ортопедического матраса в спальне своего личного, выстроенного на краю базы, небольшого коттеджа. Первые капли начавшегося дождя упали на подоконник, издалека донесся раскат грома, ворвавшийся в открытое окно ветер пронесся по спальне, играя занавесками и краями одеяла.

Подойдя к окну, Юрий подумал о том, что вертикальное положение еще ничего, а вот сидеть или наклоняться – это уже отдельная статья расходов, и платить болью придется долго. Чего уж теперь – хотя бы не зря все. Положив руки на створки, Юрий не отказал себе в удовольствии глубоко вдохнуть запах начинающейся грозы. Вдохнул и удивился – чего это волосы по всему телу зашевелились?

***

Кто-то тряс меня за плечо.

- Вставай, Юрка! Давай, через пятнадцать минут уже на поле нужно быть, а то влетит! Последний день, и больше эту картошку проклятую не увидим! Да вставай ты, блин!

С трудом открыв глаза, я зашипел от боли в голове и проморгался. Размытое пятно обрело четкость, превратившись в широкое, лопоухое лицо под русыми кудрями, с усами под крючковатым носом и взволнованным выражением.

- Очнулся, алкаш! – обрадовался незнакомец. – Давай, поднимайся, не подставляй товарищей!

За лицом я разглядел потолок, подобного которому не видел много лет – беленные бревна-балки, доски и выбивающаяся контрастом классическая советская хрустальная люстра на три лампочки, сейчас выключенная из-за бледно-розового утреннего света из окон. Нос чувствовал застарелый запах табачного перегара.

Новая волна боли смыла попытку осмыслить увиденное и заставила зажмуриться.

- Лучше бы на поле свою удаль колхозную показывал, а не водяру стаканами жрал! – донесся голос со стороны.

Что ж, головную боль это объясняет, но я водку стаканами даже в молодости не пил, не то что сейчас, когда даже бокал вина раз в неделю выходит боком.

- Надьке в любви признавался! – заржал третий голос. – Хорошо начал, Сомин, весь пед теперь о твоей темпераментной натуре знать будет!

Какие Надьки? Какой пед? Какой Сомин? Что вообще происходит?!

Открыв глаза, я усилием воли заставил себя сесть. По голове словно вдарили кувалдой, мир покачнулся, навалилась тошнота, и я едва сдержался, чтобы не блевать прямо на свои одетые в шерстяные носки и синие, растянутые, полинявшие штаны. Где-то в глубине зашевелилось узнавание. Ноги лежали поверх старенького лоскутного покрывала. На верхней части бедер – телогрейка, которой я был укрыт до этого.

- Встал? Молодец - некогда мне с тобой возиться, - хлопнул меня по плечу «будильник» и направился к дверному проему в дальнем конце комнаты.

Штаны – как у меня, сверху – клетчатая теплая рубаха.

- Ну ты дал вчера, Сомин, - продолжил веселиться голос номер три, и я посмотрел влево.

Там, на застеленной полосатым матрасом и таким же лоскутным одеялом сидел рыжий, худой, высокий парень лет восемнадцати. Улыбается во весь рот, подстрижен «под горшок», одет в тельняшку, которая ему велика, и черные штаны с заплатой на левой коленке.

- Чуть с механизатором-передовиком не подрался, еле оттащили тебя, - гоготнул он.

Боль, тошнота и головокружение не исчезли, но отодвинулись на второй план – вместо них пришел страх, замешанный на узнавании. Я не знаю этих парней – ни ушедшего усатого, ни вот этого рыжего, ни вон того блондина, бреющегося у зеркальца на умывальнике около печки и разглядывающего меня в отражении. И уж тем более я никогда не видел этой печки, лавок, паласа на полу, скрипящих пружин кровати подо мной. Конкретно этих парней и конкретно этой комнаты – не видел никогда, но вырос в окружении похоже одетых людей, в точно таком же пятистенке!

Опустив взгляд, я посмотрел на руки. Короткие, толстые пальцы. Мощные кисти. Остриженные «под корень» ногти, черные волосы на запястьях, а поверх всего этого и под остатками ногтей – слой той грязи, которую невозможно смыть за один присест. Поддавшись панике, я вскочил с кровати:

- Не моё!

Тело действовало само, подскочив к рыжему и схватив его за плечи:

- Где я?!

Рыжий испуганно отшатнулся, а мои губы сами добавили еще один вопрос:

- Ты кто?!

- Витька!!! – заорал блондин, лязгнув брошенной в раковину бритвой и в пару прыжков добрался до меня, схватив сзади за пояс. – Белка у Сомина!!!

- Юр, ты чо? – перехватив мои запястья, растерянно спросил рыжий.

«Юр» подействовало словно ушат холодной воды. Паникующее сознание отчаянно зацепилось за единственное, оставшееся без изменений. За имя. Я отпустил рыжего, обмяк и позволил блондину с подоспевшим усачом усадить меня на кровать.

- Сомин, опомнись! – щелкнул усач пальцами перед моим лицом, и я понял, что даже с лазерной коррекцией за плечами я раньше видел хуже. – Тебя за «белку» из института попрут! Из Комсомола! Это – крест, ты понимаешь?

Странно – «крест» грозит мне, а напуган почему-то усатый. Эта мысль прибавила самообладания, и я захотел его успокоить, заодно заставив себя думать про «крест» - я не понимаю, что происходит, но если грозят проблемы, лучше их избежать:

- Нету белки, мужики. Я ок.

- Какой еще «ок»? – удивился усатый, но заставил себя сосредоточиться на главном. – Нету, значит?

- Нету. Извини, - через его плечо посмотрел на рыжего.

Напугал человека.

- Вот что угроза из Комсомола вылететь делает! - нервно хохотнул он. – Ничего, Юр. Ты, главное, на людей больше не кидайся.

- День какой помнишь? – спросил усатый.

- Суббота, - уверенно ответил я.

- Воскресенье, - поправил он. – Но допустим. А число?

- Двадцать… - я задумался и сделал поправку на день. – …третье сентября.

- Молодец! – хлопнул он меня по плечу.

- А ну-ка чертей мне тут не гонять! – появился в дверном проеме низенький, лысый, гладковыбритый дедушка в галошах, черных портках с латками и застиранной полосатой рубахе. – Че сломали? – принялся озираться. – Ты, что ли, буянишь? – прищурился на меня.

- Цело имущество твое, дед, не боись, - вернувшись к бритью, ответил за всех блондин.

- Для тебя, арыец, не «дед», а Афанасий Михалыч! – буркнул дед. – Смотрите мне тут! – погрозил нам кулаком и ушел.

- Я русский, а не «арыец»! – обиженно ответил ему вслед блондин. – У меня отец Берлин брал!

- Все! – командным тоном заявил усатый, хлопнув в ладоши. – Вязать тебя не надо? – спросил меня.

Я покачал головой.

- Три минуты на сборы! – переключился он на всех. – В ритме вальса! – и ушел из комнаты следом за дедом.

Мне бы от головы чего-нибудь, но просить как-то не хочется. И мне бы времени на подумать обо всем этом. Блондин вытер лицо полотенцем и снял со спинки стула линялый, когда-то коричневый, свитер. Лицо-то и впрямь «арийское»: мощный подбородок с ямочкой, скулы, голубые глаза, точеной формы нос.

Рыжий тем временем занял место у умывальника, макнул щетку в зубной порошок и начал чистить зубы.

- Чего сидишь-то? – поднял на меня бровь блондин. – Вон твое висит, - указал за мою спину.

Я обернулся и увидел висящую на крючке серую тонкую куртку. Моё, так моё. Поднявшись на ноги и пережив короткий удар тошноты, я счел уровень головной боли приемлемым и надел куртку. Так, тумбочка у изголовья кровати – наверное, там тоже «моё». Я наклонялся к ней медленно, ожидая привычной боли в спине, но ее не было. Эта мысль перебила желание заглянуть в тумбочку, я выпрямился, и, зажмурившись как кот в ожидании удара тапкой, присел на корточки. Боли нет!

- Нет времени на гимнастику! – обернулся рыжий. – Свободно! – отошел от умывальника.

Да дайте мне хоть в себя прийти! Раздражение помогло – я открыл дверцу тумбочки и по отсутствию бритвенных принадлежностей на верхней полке и наличию их на нижней понял, что нижняя – моя. Взяв круглую коробочку зубного порошка и деревянную, распушенную от долгого использования щетку, я направился к умывальнику. Взгляд сам собой упал на зеркало, и я чуть не выронил то и другое.

Широкое лицо с тяжелой нижней челюстью и плотным подбородком. Грубые скулы, прямой, широкий у переносицы нос. Лоб невысокий, без морщин. Под ним – короткие, густые, почти сходящиеся к переносице брови. Напуганные, покрасневшие, нездорово блестящие карие глаза и закушенные от напряжения губы и смуглая от загара кожа. Да я ровесник этих парней! Это как?!

- Сколько же мороки с тобой, Сомин, - вздохнул блондин. – Все, нету на зубы времени, пошли! – он хлопнул меня по плечу, проходя мимо.

- Пошли, хрен с ним! – рыжий хлопком не ограничился, потянув меня за запястье. – Нельзя бригаду подводить! Соцсоревнование в кармане почти!

Позволив ослабевшим рукам бросить порошок и щетку в раковину, я прокусил губу до крови и заставил себя схватиться за «нельзя подводить бригаду». Потом разберусь со всем этим, а сейчас нужно идти за рыжим.