Позовите доктора

Это была обычная смена в обычный выходной день. Наступило воскресенье. Все жили ожиданием Нового года, плановые госпитализации заканчивались, больница пустела. Наше нейрохирургическое отделение не было исключением.

Смену я принимала в девять утра. Медсестра, работавшая в субботу, лениво отчиталась о спокойно прошедших сутках. Сообщила, что пациентов мало, назначений мало, капельниц всего четыре штуки. Тяжелых пациентов на отделении нет, только парочка проблемных под наблюдением. Первая — пожилая женщина, прооперированная в пятницу по поводу опухоли спинного мозга — у нее боли, ей нужно колоть наркотики. За каждой дозой нужно спускаться в приемное отделение, получать ампулу, расписываться в куче журналов, а потом возвращать пустую ампулу обратно.

Я поморщилась. Мне никогда не нравилось оставлять отделение без присмотра, но ничего не попишешь — человеку больно, значит, буду бегать. Движение — это жизнь. Какой странный оттенок приняла эта фраза.

Передавая второго пациента, сменщица хмурилась. Дядька ей не нравился. Пока он особых проблем не доставлял, но как ее, так и мой опыт подсказывали, что тут стоит ждать неприятностей. «Не умер бы на ровном месте», — посетовала сменщица. Мужчина, сорок шесть лет, месяц назад в другой больнице сделана трепанация по поводу менингиомы. Заживление операционного шва шло плохо. Его выписали на долечивание, а несколько дней назад у пациента началась ликворея. Из шва довольно обильно текла церебральная жидкость.

Мужчина поступил в четверг, ему проводили исследования, а решение об операции собирались принимать в понедельник, когда будут готовы все результаты. Лечащий врач считал, что пациент стабилен, особого ухода не требует, нуждается только в перевязке трижды в день. Но сменщица сказала, что вчера его перевязывала пять раз: три раза по назначениям и дополнительно дважды вызывала дежурного врача.

Наше отделение — часть нейрохирургического центра внутри большой многопрофильной больницы. В центре два отделения: одно — большое, оно называется первым нейрохирургическим, принимает экстренных и плановых пациентов, и наше, маленькое, — второе нейрохирургическое, всего на тридцать коек. Мы принимаем только плановые госпитализации. На нашем отделении на выходных врачей нет. Обход делает дежурный врач первого отделения, его же вызывали и при необходимости сделать дополнительные назначения или манипуляции.

Обычно сестры нашего отделения не обращались к дежурным врачам: все девочки опытные, работают не первый год и знают, как разрешить большинство ситуаций. Чаще всего звонили лечащим врачам и спрашивали, что делать в случае изменения состояния пациента, если не могли справиться сами или не позволяли полномочия. Врачи потом делали записи в истории болезни, если меняли назначения по телефону. В случае перевязок обычно никаких указаний от врачей не требовалось, сестры делали их по мере необходимости.

Но это был особый случай — лечащий врач сказал, что лучше лишний раз в рану не лезть и по мере необходимости накладывать сверху дополнительные слои салфеток и прибинтовывать к повязке новые туры бинтов. К сожалению, пациента это не устраивало: он требовал, чтобы его перевязывал врач и каждый раз делали полную смену повязки. Моей сменщице попался хороший дежурный доктор, молодой горячий азербайджанский парень Аяз, он был рад пообщаться с молоденькой сестричкой и потому с удовольствием приходил на вызовы, оставаясь потом на чай и долгий разговор. А вот со мной будет работать бывалый дядька, бывший военный врач, прошедший несколько горячих точек, прожженный циник, нагловатый, по-военному упрямый и ленивый Джамиль Афетович. Этот не придет на дополнительные перевязки. Самой придется выкручиваться.

Еще у второго пациента были высокое давление, аритмия, а в анамнезе значились острая сердечная недостаточность и отек легких. Хотя сейчас обострения не наблюдалось, но у медсестер было какое-то особое чувство, которое, позволяло задолго до врачей, до первых симптомов определить , что человеку топтать эту землю осталось недолго. Оно же подсказывало и людей, которые могли создать проблемы.

Мы со сменщицей пошли по палатам. Первой на нашем пути была палата номер двенадцать, в которой лежал тот самый мужчина. Отделение построено по принципу парных палатных блоков, где дверь из коридора вела в небольшой предбанник с душем и туалетом по бокам и двумя дверьми в палаты. В дверях большие стеклянные окна, поэтому мы не заходили внутрь, а, остановившись в предбаннике, тихо разговаривали, осматривая палату через окно.

— Мы его с Аязом утром перевязали. Сегодня же Джамиль работает, так что я решила облегчить тебе задачу, — говорила сменщица, показывая на огромного мужчину, что сидел на кровати возле окна. В полумраке палаты на голове гиганта ярким пятном светилась свежая повязка типа «чепец».

— Он большой, сволочь, — я стульчик из процедурной брала, он на него садился, и я тогда доставала, а так даже ты не достанешь. Он вообще большой. И нервный, — добавила девушка, хмурясь. — И жена у него нервная. Больше тут никого нет, та палата тоже пустая. Пошли дальше.

Обход отделения занял минут десять, а перед уходом сменщица вспомнила:

— Старшая просила самые облупленные стойки для капельниц отобрать и поставить в закрытый коридор между отделениями, и вообще, нужно там порядок навести, всё компактно расставить. В понедельник новое оборудование привезут, его туда выгрузят. Я немного пошуршала, остальное на тебе.

Сменщица попрощалась и ушла. Я, полистав журнал назначений, завела возню в процедурной. Ампулы, шприцы, флаконы, системы — нужно было всё подготовить, а потом сбегать в приемный покой за обезболивающим. Где-то минут через двадцать я вышла из процедурного кабинета с лотком шприцов, решив сначала сделать утренние уколы. Минут через пять вернулась и остановилась у стойки сестринского поста, который располагался в паре метров от двери в процедурный кабинет. В этот момент из-под стойки резко поднялась огромная фигура.

Это был мужчина, на голову выше меня, широкоплечий, стройный, с довольно длинными, для представителя сильной половины человечества, волнистыми черными волосами, красивым лицом и волевым подбородком. На этом лице в обрамлении длинных черных ресниц сияли два лукавых зеленых глаза. Мужчина был одет в хирургическую робу зеленого цвета, на правом ухе у него висела маска, через шею перекинут фонендоскоп, а в нагрудном кармане торчала медицинская шапочка. Он смотрел на меня и чесал пах.

— Доброе утро, Джамиль Афетович, — процедила я, стараясь не обращать внимания на неприличный жест. В голове мелькнула мысль: «Я не хочу знать, что он делал под столом».— Какими ветрами вас принесло сюда в такую рань?

— Привет, Анюта, я тут ищу истории болезни пациентов под наблюдением.

Я выдвинула ящик стола, в котором, согласно правилам центра, должны лежать истории таких пациентов, и многозначительно посмотрела на врача.

— О, спасибо, Анечка! — одарил меня сладкой улыбочкой Джамиль. Он забрал истории, а я демонстративно закрыла ящик движением бедра и, резко развернувшись, собралась уйти в процедурный кабинет.

— Полотенце влажное возьми и перчатки мне, — властным тоном кинул Джамиль.У меня открылся рот, я обернулась и возмущенно воскликнула:

— Я что, должна с вами, как с профессором, ходить по палатам?

— А я и есть профессор. Забыла? — жестко парировал Джамиль. — Давай-давай, полотенце и перчатки.

Врач развернул меня к двери в процедурную и легонько подтолкнул. Я уперлась и зашипела:

— Джамиль Афетович, мне нужно идти в приемный покой за промедолом для пациентки.

— Подождет, — отрезал он.

— Но… — я хотела сказать, что промедол назначен на десять утра, но получила не терпящее возражений:

— Подождет!

На пути врачебного обхода первой была палата номер двенадцать. Джамиль Афетович заговорил с пациентом и сразу преобразился. Исчез надменный тон, взгляд стал внимательным и заботливым. Он понимающе кивал, слушая плаксивые жалобы на жизнь от огромного мужика. Я аж залюбовалась. Красивый, добрый, сильный. Влюбилась бы, не будь он такой сволочью. Из задумчивости меня вывела протянутая ко мне рука.

— Перчатки, — нетерпеливо бросил Джамиль.Я достала из кармана пару перчаток и протянула, он практически вырвал их у меня из рук. Закончив осмотр, Джамиль снял перчатки, отдал их мне и вытер руки полотенцем. Я свернула перчатки в тугой комок, убрала их в пустой карман, достала чистую пару и со вздохом поплелась за врачом. «Как же он меня бесит. Скорей бы в отдел кадров пришла заявка на процедурную медсестру в другое отделение, сил уже нет эту физиономию видеть!».

Пару раз процедура с перчатками повторялась, доктор снимал повязки, проверяя операционные швы, и давал комментарии к перевязкам.Последней мы посетили пациентку с удаленной опухолью спинного мозга. Женщина, привыкшая терпеть боль, лежала и тихо стонала, отрешенно глядя в потолок. Джамиль не стал ее переворачивать и осматривать повязку, коротко поговорив, померил давление, пульс, осведомился у меня о температуре. Спросил, что ее беспокоит. Женщина скорбно посмотрела на врача и ответила:

— Болит у меня спина, неужели не видите, что я еле держусь?

— Сейчас закончим обход и сестра сходит вам за обезболивающим, — ответил Джамиль. Мы вышли в коридор, он посмотрел на часы и, ехидно улыбнувшись, сказал:

— Без десяти десять, за десять минут обернешься?

Я поджала губы и фыркнула.

— Лети, ласточка, а я пока истории заполню, подожду, проверю, как ты вовремя выполняешь назначения.

Я не стала отвечать на колкость, молча забрала у него историю пациентки и быстро направилась в процедурную, избавиться от грязных перчаток и полотенца, а затем — почти бегом — в приемный покой за промедолом. Конечно, я не успела к десяти, хотя никто в этой ситуации минут не считает, но меня подгоняла мысль, что пациентка едва терпит боль. Когда я выходила из процедурной со шприцом обезболивающего, меня остановил голос Джамиля, сидевшего на посту за дневниками наблюдения в историях болезни.

— Постарайся как можно больше оттягивать уколы промедола. Ей будут делать лучевую терапию. У нее хороший шанс получить стойкую ремиссию, но, если переборщить с наркотой, она за время лечения станет наркоманкой. Надо постараться этого избежать.

Я кивнула и ушла в палату. «Может не такой уж он и подонок? Думает о пациентах, а они даже не на его отделении лежат. Остался на отделении, пока я бегала за лекарством. Хотя нет, — я потрясла головой, отгоняя крамольные мысли. — Он крутой профессионал, но как человек — последнее дно!»

Когда я вернулась из палаты, врач всё еще сидел на посту.

— Пациента из двенадцатой перевяжете? По плану следующая перевязка часа в четыре, но скорей всего, он попросит раньше. — Я решила попытать счастья. Вдруг совесть проснется у человека.

— Что, сама не справишься? — насмешливо спросил Джамиль.

— Вы же знаете, он требует на перевязку врача.

— Скажи, что я на операции.

— Целые сутки?

— Аня, ну что ты как маленькая? Почему я должен выполнять твою работу? Хочешь, я поговорю с вашим заведующим по поводу того, что ты не умеешь общаться с пациентами?

— Да хоть с главным врачом! — взбешенно кинула я и ушла в процедурную, громко хлопнув дверью. Меня трясло от возмущения. С досады я швырнула лоток на стол и начала разбирать использованные шприцы по сортировочным пакетам и тарам. Затем решила протереть столы, а потом и вовсе — помыть полы в процедурном кабинете. Набрав ведро воды, развела в нем дезраствор, вооружилась шваброй и тряпкой и тут сообразила, что сначала стоит разнести стойки с капельницами по палатам.

Суетясь в процедурной, раздраженно грохая стойками, шкафами и дверьми, я ходила мимо поста, за которым по-прежнему сидел врач, задумчиво изучавший истории болезни. Джамиль был невозмутим.

По отделению прогромыхала тележка с едой — из нее пахло лучшим блюдом всех больничных шеф-поваров — рисовой кашей, оттенял его запах омлета и дешевого желтого сыра.

— Завтрак! Просыпаемся! Завтрак! — протяжно голосила буфетчица тетя Люся, низенькая пожилая женщина, тяжело переваливавшая свое дородное тело вслед за тележкой. Я столкнулась с ней у одной из палатных блоков, когда она шлепала кашу по подставленным пациентами тарелкам, ловко орудуя огромным половником.

— Опаздываете, тетя Люся, — укоризненно сказала я, глядя на часы. Завтрак должен был начаться в десять, а времени было уже пол-одиннадцатого.

— Ничо я не опаздываю! — возмутилась буфетчица. — Я вовремя вниз на кухню спустилась. Это у них там чагой-то с плитами стряслося ночью, вот и припозднились. Я, ты знаешь, всегда все ко времени делаю. Тикильки в тикильки.

Тетя Люся обижено хлюпнула половник в кастрюлю с кашей и громко звякнула крышкой.

— На, милок, — она сунула в руки молодому человеку кружку с чаем, накрытую куском булки с кубиком масла и ломтиком сыра, и погрохотала тележкой к следующему палатному блоку. Обижаться долго тетя Люся не умела, поэтому при нашей следующей встрече в коридоре она подхватила меня под локоть и заговорщическим тоном спросила:

— А чавось у тебя, Анюта, дохтур такой смурной сидит? Надулся, як сыч, даже не поздоровилси.

— Потому что он и есть сыч! Точно говорю, я перья под робой видела, — в тон ответила я. Буфетчица расхохоталась:

— Ой, Анюта, ну ты даешь! — давилась смехом тетя Люся.

— Не даю, — сказала я с совершенно серьезным лицом. Тетя Люся на мгновенье замерла, перестав вытирать слезы, а потом прыснула таким заливистым хохотом, что я не удержалась и рассмеялась вслед за ней.

— Вот шо я тэбэ, девонька, скажу, — отсмеявшись, почти шепотом заговорила буфетчица, — вот ежли б ты была с ним поласковей, он, глядишь, и оттаял бы. А чегось? Мужик-то он холостой. Сколько тэбэ в девках-то ходить? Уж чай годков-то сколько? Ажно двадцать пять, а через месяцок-то двадцать шесть стукнет. Знамо дело, пора уж замуж и деток рожать.

— Ой, тетя Люся, — я скорчила недовольную мину, — сколько можно меня сватать каждому встречному-поперечному? Вы вон уже досватались, Лена в декрете, мать-одиночка. Кто ей в уши пел, что «человек он хороший, видный»?

— Ленка-то сама виновата. Не надо было с другими мужиками якшаться. Андрей Палыч и не взбрыкнул бы. Всё сложилось бы честь по чести.

— Сергей не мужик, они друзья детства.

— Знаем мы ваших друзей детства! Сначала он друг, а потом дети на него похожи вдруг.

Тетя Люся ругалась, но было видно, что ей неприятно об этом говорить. Ведь именно она свела мою подругу, медсестру Лену, с одним из наших пациентов. Андрей Касинских, импозантный мужчина чуть за сорок, лежал у нас на обследовании и флиртовал со всеми сестрами, в том числе и со мной. Уж больно ему нравился мой командный тон, который я включала, когда пациенты не желали слушаться с первого раза. Тетя Люся вбила себе в голову, что Касинских — отличная партия для Лены и, как настоящая сваха, сделала всё, чтобы они начали встречаться. Через несколько месяцев речь зашла о свадьбе. Молодые выбирали наряды, ресторан и подыскивали съемную квартиру, поскольку Касинских год назад развелся с женой, оставив ей всё добро, и жил у родителей. Лена тоже жила с матерью.

Вот в один из дней, когда они смотрели квартиру, Лене позвонил Сергей и позвал выпить кофе, поболтать. Это был их с Андреем первый скандал. Лена настояла на своем и пошла на встречу с Сергеем, а отношения с Андреем с того дня покатились под откос. Когда они расстались, выяснилось, что Лена беременна. Поначалу Андрей обрадовался и захотел восстановить отношения (они даже вместе сходили на УЗИ), но потом Касинских заявил, что ребенок не от него, и растаял в закате. Трубку перестал брать, на сообщения не отвечал, никаких объяснений слушать не хотел.

Мы все уговаривали Лену сделать тест на отцовство после рождения ребенка. Старшая сестра даже договорилась с бухгалтерией о кредите на этот анализ, а один из врачей обещал большую скидку в аккредитованной судом лаборатории. Но Лена — девушка гордая — судиться отказалась, сказав, что это унизительно, будто она милостыню выпрашивает.

Дочка родилась настолько похожей на отца, что и тест делать оказалось не нужно. И с каждым месяцем становилась всё больше похожа на Касинского.

Лене было трудно: на декретные выплаты медсестры и мамину пенсию особо не разживешься, поэтому мы все помогали ей, как могли. Одежду собирали для них с дочкой, я иногда немного денег давала, иногда что-нибудь покупала: то чайник сломавшийся заменю, то памперсов большую упаковку. А наши буфетчицы втихаря на кухне набирали еды для диабетиков и для желудочных больных — та была многим лучше, чем для остальных пациентов, — и носили Лене чуть ли не каждый день. А тетя Люся с ребенком помогала, только всегда Лену просила никому не рассказывать. Но наш центр — мирок маленький, все всё друг о друге знали. Поэтому, когда буфетчица спросила, оставить ли мне каши, я, зная, что тетя Люся сейчас понесет кашу Лене, принесла маленькую пиалку, так, чтобы немного перекусить вечером после ужина.

— А дохтеру-то положить? — подмигнула она.

— Даже не вздумайте! У него своя буфетчица есть, она своего докторишку голодным не оставит.

— Эх, Анюта, Анюта, — покачала головой тетя Люся и укатила тележку по коридору в сторону буфета. Незатейливый разговор с буфетчицей позволил мне успокоиться, и я, быстренько домыв полы, достала из сейфа пустую ампулу промедола и собралась в приемный покой. Джамиль всё еще сидел за столом и сосредоточенно писал дневник. Перед ним лежали две стопки. Закончив, он закрыл историю, положил ее в большую стопку и взял следующую из маленькой стопки, в которой осталось всего две истории болезни.

— Я спущусь в приемный покой, ампулу сдам, — сказала я, проходя мимо поста. Джамиль поднял на меня рассеянный взгляд и кивнул. Вернулась я минут через двадцать. Сначала не могла найти медсестру, которой нужно сдать ампулу, потом вспомнила, что нужно собрать результаты пятничных анализов из лаборатории и отделения функциональной диагностики. Обычно эта работа ложилась на субботнюю смену, но я не увидела в журнале отметки о заборе анализов, так что пошла по больнице собирать бумажки из ящичков для результатов.

Вернувшись на отделение, я застала Джамиля читающим книгу. Он развалился в кресле и лениво пролистывал страницы. Подойдя поближе, я от досады закатила глаза. Этот «хороший человек» обшарил ящики поста и, найдя ящик с книгами, взял оттуда именно мою. Это был не детектив и не любовный роман, не журнал о гламурных звездах и даже не классика, которая периодически появлялась здесь. Это была научная публицистика, а именно, работа Вернадского «Ноосфера». «Ну и зачем тебе это скучное чтиво?» — подумала я.

— Кто это у вас тут читает такие книги? — тон Джамиля мне не понравился, в нем сквозила то ли надменность, то ли презрительность.

— Ну, я читаю.— Я протянула руку, чтобы забрать книгу.

— И что ты обо всем этом думаешь?Джамиль встал. Теперь и его взгляд сверху вниз казался мне уничижительным.

— У вас есть желание обсудить со мной творение Вернадского? — я постаралась придать голосу тонкую смесь недовольства и недоверия. Джамиль захлопнул «Ноосферу». Мрачно прищурился, окинул взглядом коридор позади меня, хлопнул книгой по ладони, вздохнул и протянул ее мне.

— Никакого.

Я забрала книгу и проводила его взглядом.

— Я у себя в ординаторской, — сказал Джамиль, направившись в сторону выхода с отделения. Перед тем как скрыться за поворотом, он, не оборачиваясь, помахал мне рукой. «Ну извините! Полагаю, моего маленького умишки не хватит, чтобы читать ту литературу, которую читает ваше профессорское благородие». Я хотела уже выкинуть из головы этот разговор, но тут меня дернула мысль: «Он что, ждал, пока я не вернусь на отделение? Джамиль Афетович? Ждал?» Подобное было само собой разумеющимся с другими врачами, но этот человек никогда не проявлял лояльности к медсестрам. Лишний раз пальцем не пошевелит.

Время до обеда пролетело очень быстро: я поставила капельницы, разложила и раздала таблетки, подклеила в истории результаты анализов, сделала три перевязки. И, когда тетя Люся повезла по отделению тележку с обедом, сама пошла обедать. Макароны с печенью еще крутились в микроволновке, когда на пороге сестринской появился пациент из двенадцатой палаты.

— Позовите доктора, — пробасил великан. Мужчина был настолько большой, что, стоя в проеме двери, был вынужден сутулиться и опускать голову. Мне не понравился его взгляд — мутный, тупой, пустой. Лицо с глубокими мимическими морщинами, кожа в широких порах, массивный мясистый нос, красный, как у клоуна, покрытый сеткой фиолетовых капилляров. Руки у гиганта были такими огромными, что его кулак в размере не сильно уступал моей голове.

— Вы же Корнеев из двенадцатой палаты? — я постаралась говорить как можно мягче. — Напомните, как вас зовут.

— Ваня, — опять пробасил пациент.

— Иван, что вас беспокоит? Для чего вам нужен врач?

— Голова.

— Что голова? — переспросила я, понимая, к чему он клонит.

— Перевязка.

— Перевязка будет в четыре часа. То есть через два часа.

— Нет, перевязать нужно сейчас. — Корнеев нетерпеливо топтался на одном месте.

— Почему сейчас? — я старалась быть как можно мягче. Я почему-то опасалась, что, если мужчина начнет сильно нервничать, то с ним случится инсульт. Не знаю, откуда у меня было это чувство, но оно заставляло вести себя очень осторожно.

— Повязка намокла.

— Оу! Это не страшно. Ваш лечащий врач дал на этот случай распоряжение. Нужно поверх повязки положить еще салфеток и прибинтовать. Давайте так и поступим.Я сделала несколько шагов к двери, жестами показывая, что хочу пройти. Великан сделал шаг мне навстречу.

— Позовите доктора, — пробасил он, указывая своей лапищей на тумбочку с телефоном у входа.Этот размашистый жест заставил меня попятиться назад.

— Так. Вот что, Корнеев, идите в палату. Я позвоню дежурному врачу и подготовлю перевязку, — я включила тон строгой учительницы. Мужчина насупился, потоптался на месте, развернулся и молча ушел. Дождавшись, когда дверь в палатный блок за Корнеевым закроется, я пошла в перевязочную собрать перевязочный лоток. Если мне повезет и Джамиль придет на перевязку, то времени на сборы не будет. Лучше подготовиться заранее.

— Скажи, что я на операции, буду не скоро, — услышала я раздраженный ответ врача, — У меня нет времени с этим возиться.Трубка на той стороне с грохотом упала на рычаг. Я аккуратно положила трубку старенького дискового телефона, когда услышала короткие гудки. «Надо собраться, — повторяла я себе. — Надо собраться и пойти в палату». Нет, страшно не было. Просто я отчетливо осознавала все риски общения с этим пациентом.

Не далее как два месяца назад пациент после трепанации черепа в связи с геморрагическим инсультом бегал за одной из наших медсестер с тумбочкой, поднятой над головой. С криками «убью суку» загнал несчастную в кладовку и расколошматил больничную тумбочку о косяк. Хорошо, что дело было в рабочее время в будний день, на отделении были врачи — они скрутили буйного и, наколов седатиками, надежно привязали к кровати. А еще год назад на общей хирургии, этажом ниже, у одного из пациентов случилось обострение шизофрении, о которой он забыл упомянуть при сборе анамнеза. Тогда трагедии избежать не удалось. Дело происходило ночью, и медсестра дремала, сидя на сестринском посту. Пациент разбил стеклянную утку, взял осколок, напал на спящую женщину и отрезал ей ухо.Так что, когда я входила в палату, чувствовала себя, наверное, как солдаты, поднимающиеся в штыковую атаку.

— Иван, — я улыбнулась, — дежурный врач на операции, боюсь, это до вечера, так что я пришла сделать вам перевязку. Корнеев стоял у окна и смотрел в сгущающиеся сумерки. За окном расстилался заснеженный пустырь с торчащими палками сухостоя, а чуть дальше — улица, по которой туда-сюда сновали машины, их можно было различить в серой мгле по свету фар. Мужчина какое-то время молчал, продолжая смотреть в окно. Потом медленно повернулся, и я увидела тупой злобный взгляд. Внутренне приготовившись бежать, я перенесла центр тяжести на отставленную назад ногу, продумывала действия после побега из палаты.

— Нет. Буду ждать доктора! — почти прорычал Корнеев. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не вздрогнуть и не потерять благодушное выражение лица.

— Хорошо. Тогда давайте я прибинтую к вашей повязке дополнительные салфетки.Я сделала несколько шагов вперед, зашла в проход между кроватями и поставила лоток на пустующую койку. Теперь нас разделяло около полутора метров, на которых помещалась кровать Корнеева. Я отчетливо понимала: этому здоровяку, чтобы ударить меня, достаточно просто махнуть рукой, а я не успею убежать.

— Вы позволите? — спросила я, мягко улыбаясь. Корнеев дернулся ко мне, но потом остановился, посмотрел исподлобья и отвернулся к окну.

— Нет.

— Хорошо, сделаем перевязку по графику, в четыре часа. Договорились? — попыталась я заручиться обещанием. Такая уловка часто помогала добиться желаемого результата. Человек легче соглашается, если неприятное действие отложено во времени.

— Я буду ждать доктора.

— Хорошо, отдыхайте. Я забрала перевязочный лоток и ушла из палаты.

— Чегось случилось-то? — тетя Люся, смачно сюрпая бульоном, ела больничный суп и пыталась выведать причину моего дурного настроения.

— Джамиль — мерзавец, — констатировала я и отправила очередную конфету в рот. Сладостей в сестринской всегда много: каждый день сердобольные родственники или благодарные больные приносят конфеты, шоколадки или тортики, так что заесть стресс было, чем. Минуты за две я прикончила половину коробки «Коркунова» и теперь уже спокойнее разбиралась с оставшейся половиной. Макароны с печенью, принесенные из дома, так и остались в микроволновке.

— Ты бы хоть чаю себе налила, што ли, а то столько сладкого. Живот ведь заболит, — тетя Люся с беспокойством смотрела на то, как я избавляю от обертки очередную конфету.

— Не заболит, — отмахнулась я. Настроение приходило в норму, злость и обида постепенно отпускали.

— Теть Люся, там у вас еще суп остался? Налейте и мне тарелочку. После обеда я пробежалась по палатам проверить всё ли в порядке, все ли на месте, попутно сообщая, что я ушла в перевязочную, а значит, не услышу ни селектор, ни крик. Попросила самых резвых в случае чего быть гонцами. Пожурила курильщиков за то, что челноками бегают в курилку. Прочитала им лекцию о негативгом влиянии никотина на заживление операционных ран и ушла в перевязочную. Она находилась в самом дальнем от сестринского поста кабинете, в коридоре между отделениями. Он соединял крыло, в котором располагалось первое отделение, с крылом второго.

Больница построена в середине восьмидесятых немцами, так что ее планировка была довольно необычной. Они заложили в проект устойчивость к землетрясениям и способность полноценно функционировать, даже если часть здания обрушится. В плане больница представляла собой квадратное здание, от которого по углам расходились сложно изогнутые четыре крыла. С одной из сторон два крыла были соединены перемычкой, отстоящей от центрального здания метров на десять. Вот в этой перемычке и располагалась перевязочная, здесь же мне надо было навести порядок, сюда же предполагалось принести стойки для капельниц.

Привычные действия отняли не слишком много времени. В перевязочной я убрала со столов использованные наборы, приготовила материал и инструменты для стерилизации. Протерла столы, шкафы и вымыла полы. На всё про всё ушло около получаса. А дальше мне предстояла уборка коридора.

Сменщица провела достаточно масштабную работу. Весь мелкий инвентарь, который тут валялся навалом на полу, был рассортирован в пакеты и коробки, на которые привязаны бирки с надписями. Два больших мешка с суднами: на одном стояла пометка «старые», на другом — «новые». Мешок с емкостями для стерилизации, коробка с флакончиками из-под антибиотиков, которые используются на отделении для раздачи таблеток. Раньше эти флаконы болтались то там, то тут в старом драном пакете. Коробка с кусками трубочек из красной резины еще советского производства. Эти трубки раньше использовались как венозные жгуты. Коробка старых многоразовых катетеров, предназначенных под списание. Огромный мешок с аккуратно сложенной ветошью, стопка сломанных пластиковых ведер, стопка новых, без трещин и иных поломок. «Вот же! И не лень ей было каждое ведро на наличие трещин проверять? Ветошь всю разобрала, сложила аккуратно», — мне стало совестно: по сравнению с тем, что сделала сменщица, работы на мою долю осталось не так уж много.

Оборудование, которое завтра должны были привезти, предназначалось для нового отделения реанимации — его собирались открыть в одном из ответвлений нашего крыла. Я прикинула приблизительный объем аппаратов ИВЛ, кроватей, шкафов, столиков, столов, тумбочек и осознала, что всё содержимое коридора придется утрамбовать максимально компактно.

Первыми для компактного размещения были три запасные кровати, они стояли в коридоре вкривь и вкось, поэтому занимали слишком много места. Дверь со стороны первого отделения была обычно закрыта. Коридором иногда пользовались дежурные врачи, чтобы попасть к нам ночью, когда центральные двери закрыты, но это случалось редко, обычно все-таки пользовались главным входом. Поэтому я развернула кровати поперек и поставила вплотную к двери. Всё, теперь ее будет даже не открыть. На кровати я сложила коробки и пакеты, что собрала сменщица, и, несколько раз сбегав в процедурную, принесла шесть стоек, требующих замены, которые выстроила вдоль кровати импровизированным забором.Полюбовавшись плодами свой работы и довольная собой, я вернулась на отделение.

Придя на пост и еще раз проверив журнал смены, я убедилась, что до шести часов никаких дел у меня нет, а значит, можно немного почитать. Я достала из ящика книгу, открыла на закладке и тут же закрыла, убрав обратно в ящик. Перед глазами вместо букв стояла неприятная утренняя сцена. О Джамиле думать совсем не хотелось.

Настроение опять начало стремительно портиться, руки хотелось чем-нибудь занять, и я решила заняться полезным и бесконечным делом — крутить перевязочный материал. На хирургическом отделении это занятие напоминало средневековое прядение. Крутить перевязочный материал можно в час отдыха, в большой компании за бесконечным перемыванием костей коллегам и знаменитостям, с напарницей за долгими философскими диспутами и в одиночестве, в полном молчании, познавая медицинский дзен.

Я нарезала марлю на прямоугольники разного размера и принялась складывать салфетки и скручивать марлевые тампоны. Вскоре вокруг меня образовались высокие стопки салфеток и горки тампонов в виде марлевых комочков почти треугольной формы. За привычным механическим занятием мысли улетели вдаль, и я не заметила, как перед стойкой сестринского поста появилась высокая женская фигура.

— Здравствуйте, Корнеев в палате? — я вздрогнула, услышав грубый женский голос и подняла голову. Передо мной стояла высокая женщина лет сорока пяти со светлыми мелированными волосами. Она была похожа на творение скульптора-импрессиониста: грубые, крупные черты лица, гротескно большой рот, крупный нос, высокие скулы, широкие высоко поднятые брови и огромные навыкате глаза. Она вся была увешана дорогой крупной бижутерией из поделочных камней. На крупных, но красивых пальцах с аккуратным маникюром красовались перстни в том же стиле, что и остальные украшения, а на запястьях — красивые серебряные браслеты с изящной эмалью.

— Здравствуйте, а вы кто?

— Жена его, Раиса Александровна.

— Очень приятно. Да, ваш муж должен быть в палате, по крайне мере я не видела, чтобы он выходил.

— Спасибо, — женщина уже собралась идти в палату.

— Раиса Александровна, извините, пожалуйста. Вы не знаете, почему ваш супруг настаивает, чтобы его перевязывал только врач?Женщина удивленно вскинула брови и возмущенно воскликнула:

— Вы что, не понимаете, что происходит?! У него не заживает рана. Любая оплошность может привести к смерти.

— Но причем тут перевязка? — я наигранно удивилась. Конечно, ее беспокойство было понятно, но оно было основано скорей на досужих домыслах, чем на реально грозящей опасности.

— Как причем, а если вы сделаете что-то не то? — Раиса Александровна возмущенно всплеснула руками.

— Не то — это что? Как-то не так помажу шов йодом? Или не в той последовательности положу салфетки?

— Ну я не знаю… — женщина нервно развела руками.

Я поняла, что у меня появился шанс, и продолжила: общаться хоть,

— Ваш муж гораздо больше рискует, когда ходит с мокрой повязкой, чем во время перевязки. Вы понимаете, что, если верхний слой повязки будет мокрый, то в рану может попасть инфекция? Раиса Александровна, я вас очень прошу, поговорите с супругом, ему нужно сделать перевязку. В назначениях указано три раза в день, и это сделано не просто так.— Женщина выглядела растерянно и смущенно, так что я решила додавить разговор.

— Поговорите с вашим мужем и убедите его сделать перевязку сейчас. Не ждать врача, который бог знает когда вернется на отделение. Сегодня ввозной день, и у него операции могут идти одна за другой, — соврала я.

— Хорошо, я поговорю с мужем, — после некоторого молчания сказала Раиса Александровна.

— Спасибо. У него очень сложный характер. Откуда у вас столько мудрости с этим справляться? — добавила я маленькую лесть. Её надменное недовольное лицо вдруг стало печальным.

— Ванечка стал таким после операции! — всхлипнула Раиса. — Он всегда был очень мягким и добродушным. Он у меня инженер. — Раиса Александровна смахнула невидимую слезу.

«Уже нет», — подумала я и с грустью констатировала, что все надежды на вменяемость Корнеева утрачены.

— Понимаю, — сочувственно улыбаясь, ответила я. Повисла пауза. Раиса Александровна, видимо, ждала от меня чего-то еще, но, так и не дождавшись, прежним тоном сказала:

— Я дам знать, если Иван Константинович согласится на перевязку.

Продолжив складывать салфетки, я размышляла: разговор с Корнеевой не только дал мне надежду без конфликта сделать по крайней мере дневную перевязку — он снял и с меня, и с больницы ответственность за проблемы, которые могут возникнуть в случае инфицирования раны из-за мокрой повязки. В данном случае перевязка была сестринской манипуляцией, врачи в ней участвовали только при необходимости осмотра шва, и, с точки зрения норм оказания медицинской помощи, Джамилю тут действительно нечего было делать.

У Корнеева явно была измененная психика. Не похоже, чтобы это была та самая «знаменитая» лобная психика, которую как огня боятся сестры из-за постоянных, почти звериных, домогательств таких пациентов, но собой он уже точно не был. Поэтому, в случае конфликта с больницей и судебных разборок, его могли счесть невменяемым задним числом и обвинить больницу в недостаточном обеспечении медицинским уходом. Подобные инциденты случались всё чаще и чаще — это, конечно, заставляло врачей быть внимательнее к своей работе, увеличивало обеспечение больниц оборудованием и сильно облегчало работу медицинских сестер, которая всё меньше и меньше походила на поговорку «голь на выдумки хитра». Но судьями по-прежнему оставались люди, мало понимающие в медицине (а порой и в юриспруденции), что часто приводило к необъективным вердиктам. Раиса Александровна же точно была адекватна и, что немаловажно, являлась законным представителем Корнеева, и теперь она уведомлена о последствиях отказа от перевязки. По крайней мере юридическая сторона проблемы была закрыта.

Супруга Корнеева вновь появилась у поста примерно через полчаса.

— Анна, — прочитала она мое имя на бейдже, — как вы будете делать перевязку?

Я взяла в из стопки несколько салфеток.

— Сначала я сниму верхнюю повязку-чепец, потом осторожно отклею крепящую марлю и уберу со шва мокрые салфетки. Затем я пинцетом возьму тампон или салфетку, промокну кожу вокруг раны, — я достала старый пинцет из стакана для ручек и показала, как буду это делать.

— Потом я промажу шов спиртом, затем йодом, — продолжая представление, я подхватила пинцетом новый тампон и, окунув его в воображаемый флакон со спиртом, промокнула воображаемую рану и повторила манипуляцию с воображаемым йодом.

— Потом положу салфетки в два-три слоя, — я пинцетом разложила салфетки на стойке, — затем возьму клей БФ, промажу вокруг шва, — продолжала я иллюстрировать свои действия, — разверну подходящую салфетку, положу ее сверху, так, чтобы она приклеилась и держала эти салфетки. Затем возьму бинт, скручу марлевый жгут и перекину через голову, — я оторвала кусок бинта, скрутила его и перекинула через свою голову, свесив концы на манер завязок шапочки. — Тут мне потребуется ваша помощь: концы жгута нужно будет придержать, пока я закреплю его, а затем буду накладывать бинт, тур за туром, — держа в руках моток бинта, я показала движения длинной восьмеркой.

— Когда повязка будет готова, я завяжу концы марлевого жгута под подбородком, как шапочку.

— А жгут и эти, как там… ваши туры давить на голову не будут? — с беспокойством спросила Раиса Александровна, внимательно следившая за всеми моими действиями.

— Нет, основное давление оказывают крепящие туры. Они проходят по лбу, вискам и затылку, а туры на своде черепа, где у вашего мужа послеоперационная рана, накладываются рыхло. Бинтовать голову можно по-разному, но именно этот тип повязки обеспечивает максимально мягкое крепление в верхней части головы. — Я, конечно, соврала, но то, как будет давить повязка, не сильно зависит от ее типа, а лишь от желания бинтующего. Только вот Корнеевой этого знать не обязательно.

— Хорошо, Иван Константинович согласен на перевязку. Его нужно куда-то отвезти?

— Нет, я всё принесу в палату, не беспокойтесь.

Раиса Александровна ушла, а я облегченно вздохнула и огляделась. «Надеюсь тетя Люся этот цирк не видела — разболтает, то-то девки повеселятся, всю жизнь надо мной подтрунивать будут».

Через пару минут я уже была в палате с перевязочным набором и маленьким стульчиком. Раиса Александровна суетилась вокруг мужа, подобострастно заглядывая в глаза, и лепетала всякую успокаивающую чушь. «Быть тебе битой», — подумала я, глядя на несчастную женщину. Она еще не понимала, в какой ад со временем превратится ее жизнь. И помочь ей будет трудно или практически невозможно. Когда ей станет ясно, что муж больше не вернется к работе, она наверняка со всем рвением побежит оформлять ему инвалидность, и с этого момента он навсегда, прочно пропишется на ее шее. Она даже развестись с ним толком не сможет, потому что будет обязана его содержать. Ну если только получится устроить в ПНИ, но платить всё равно придется. «Тебе бы надеяться, что он здесь помрет, а не обихаживать как малое дитя. Но черта с два, такие живут до глубокой старости», — глядя на суетящуюся женщину, я полностью уверилась, что его жизни ничего не угрожает, а навязчивый сигнал «сестринского радара» сообщал об опасности, исходящей от самого Корнеева.

Перевязку я старалась делать как можно быстрее и максимально следовать той схеме, что показала несколько минут назад. Пациент сидел на маленьком стульчике, а его макушка была выше моей груди. Я стояла у него за спиной, и мы видели наше отражение в темном стекле окна. Корнеев смотрел на меня тяжелым, полным ненависти взглядом, не мигая. А я думала о том, что спать мне сегодня не придется и свет в коридоре на ночь выключать я не буду.

После перевязки я заглянула к женщине с опухолью. Она читала, на полу валялась кружка с разлитым чаем, а под кроватью стояло полное судно. Я привела всё в порядок и мы договорились, что укол промедола сделаем после ужина, часов в восемь, а если ей понадобится ночью, она вызовет меня по селектору. Остаток времени до ужина я провела, складывая салфетки и скручивая тампоны. В семнадцать тридцать, точно по графику, тележка с едой загромыхала в коридоре.

— Скучаешь, Анька? — ехидно спросила тетя Люся. — А девки-то на первом Джамиля обхаживают, не то, шо ты. — Я закатила глаза.— Эх, Анька, ходить тэбэ в девках-то до старости.

— Если я не вешаюсь на Джамиля, это не значит, что у меня не сложится личная жизнь! — попыталась я вразумить сваху районного разлива.

— Тю, да она у тэбэ ужо не сложиласи! Двадцать шесть годков, а всё холостая! — Я неопределенно пожала плечами — мол, велика беда.

— Ужинать со мной будете или домой сразу? — спросила я буфетчицу.

— Чайку попью. Тыжно не весь ишо шоколад стрэскала? Я скорчила недовольную гримасу в ответ и ушла в сестринскую ставить чайник. Вспомнив, что с обеда у меня несъеденные макароны с печенью, и поискав, но не обнаружив контейнер в холодильнике, я заглянула в микроволновку. Убедившись, что еда там, я снова включила разогрев. Через некоторое время рядом с сестринской прогрохотала тележка с едой и, припарковав свой транспорт рядом с дверью, Тетя Люся ввалилась в комнату с пакетами кефира в руках.

— На, убери в холодильник,— буфетчица принесла партию кефира, которую мне предстояло раздать в восемь вечера. Он был положен всем пациентам хирургических отделений, поскольку почти всем после операции кололи курс антибиотиков, и эта добавка была призвана поддержать микрофлору кишечника.

Обычно после раздачи кефира много оставалось: как ни странно, больница на этом не экономила. Если оставался целый, невскрытый пакет, то кто-нибудь из дежурной смены забирал его домой, оставлять на завтра даже невскрытый было нельзя. Если оставался вскрытый, от он отправлялся в холодильник в сестринской. Так что кефира всегда было вдоволь.

Разобравшись с пакетами, я вытащила контейнер из микроволновки и села за стол.Тетя Люся хрустела шоколадкой, размешивала цикорий в чашке и хитро поглядывала на меня.

— Галка, буфетчица-то с первого, говорит, дохтур-то весь день хмурый ходит, покрикивает на всех. Я вот шо…

— Тетя Люся! — с досады я хлопнула ладонью по столу. — У вас другие темы для разговоров есть?

— Темы? Какие могут быть ишо темы, табе двадцать шесть годков, а рядом мужик непристроенный ходить?

— Ох! — я закатила глаза. — Теть Люсь, да поймите вы, Джамиль меня терпеть не может! Если бы это было не так, он себя со мной, как сейчас, не вёл! Да я вообще сомневаюсь, что этот человек способен кого-то любить!

— Джамиль, девочка моя, долго воевал, по горам ходил не один год. Это, знаешь ли, не делает мужика покладистым.

— Он врач! Максимум он сидел в палаточном госпитале!

— Ходил, я сама слышала, он по пьянке с Пашей Гордецким и этим, как его, мальцом белобрысым…

— Лёшей.

— Да, с Лёшей Ивановым, сказывал. Я им остатки курицы носила, когда за ихнюю буфетчицу работала. Посидела, послушала.

— И что? Что теперь? Почему вы решили, что мне нужен этот мужчина? Ну вспомните хоть одну историю, чтобы роман медсестры с врачом закончился хеппи-эндом.

— А я тэбе научу.

Я обречено вздохнула.

— Не хочу это обсуждать.

— У тэбе жоних появилси?

— Нет.

— Тада чаво? — Тетя Люся, пожалуйста!

Я закончила есть и подумала, что, пока на отделении буфетчица, было бы неплохо сходить за промедолом.

— Тетя Люся, мне нужно за лекарством сбегать, посидите на посту?

— Ладно, посижу, токмо ты это, недолго, я к Ленке опосля собиралась.

— Минут десять — пятнадцать, не больше. Я сходила за историей болезни и поспешила в приемный покой. Пока спускалась, подумала, что хорошо бы и с ампулой разобраться, пока тетя Люся здесь, поэтому — везде бегом и не задерживаясь. Когда поднялась на свой этаж кинула взгляд на часы, от отведенных мне пятнадцати минут оставалось еще семь. Пробегая мимо поста, я крикнула буфетчице

— Еще не всё, я сейчас. Я заскочила в процедурную и ринулась набирать промедол в шприц. В дверях появилась обеспокоенная тетя Люся.

— Да-да еще пять минуточек, я бегом.

— Ты это, Анюта, постой. Пока тэбэ ни было, мужик из двенадцатой палаты приходил. Сказал врача позвать. Я сказала, шо ты вернешьси и позовешь.

Я остановилась. Со времени перевязки прошло всего два часа, как-то он быстро беспокоиться стал.

— Спасибо, я поняла. Я побегу.

— Постой, Анюта, — тетя Люся схватила меня за руку. Ентот мужик дюже страшный. Покуда он в палате сидел, я-то и не замечала, слёплая совсем стала. А тут он как вышел на свет божий-то, я вся и обмерла. Надо заведующему позвонить. Ты скажи Петру Борисычу, шо не дело таких здеся держать.Я вздохнула.

— И что он сделает? Охранников пришлет? Вы видели наших больничных охранников? Эти доходяги-алкаши и за себя постоять не смогут. Зачем они мне здесь? Будут сидеть, перегаром вонять. — Тетя Люся разочарованно то ли охнула, то ли вздохнула.

— Шо ж делать-то? — Я пожала плечами.— Будем надеяться, что бегает он плохо. Наташка же от буйного с тумбочкой убежала, а я быстрей Наташки бегаю, да и посильнее буду.

Буфетчица выпучила глаза, ее рот искривился, она всхлипнула и осела на топчан.

— Я пойду! Пойду! Всё иму скожу! В глаза иго бесстыжие прямо скожу! — запричитала тетя Люся.

— Кому?

— Джамилю! Комужно ишо?

— Тетя Люся, мне нужно обратно спуститься в приемный покой. Вы посидите на посту? Или вам уже надо идти?

— Посижу, милая, посижу, — охая и причитая, тетя Люся ушла на пост. Когда я вернулась, буфетчица всё еще вполголоса что-то бубнила и, едва я появилась на отделении, даже не попрощавшись, стремглав побежала прочь. Я занялась шестичасовыми уколами. На посту зазвонил телефон.

— Алло, вторая нейрохирургия, Анна, слушаю.

— Привет. Это Вадик, первая. Что там у тебя происходит?

— В смысле?

— К нам сейчас тетя Люся прибежала, на Джамиля набросилась с кулаками. Кричала, материла его на чем свет стоит. Что-то вроде «он тебя бросил». Прости за бестактность, вы что, встречались?

— О господи! И ты туда же! Нет. Ты же знаешь, какая она впечатлительная?

— Да уж, что правда, то правда.

— Ее тут один пациент напугал. Вот она и распереживалась.

— Что за пациент?

— Черепушка.

— Понятно, с измененным поведением?

— Угу.

— Буйный?— Пока нет. Но ты же знаешь.

— Я сегодня до девяти, потом меня Танька сменит. Если что за оставшееся время случится, ты звони или прибегай, как пойдет. Потом тут одни девчонки-маломерки останутся, вряд ли они тебе помогут. Так что после девяти — только к доктору. Хорошо?

— Спасибо, Вадь. Заходи как-нибудь, чаю попьем.

— Обязательно, там к тебе Джамиль пошел, нахлобученный тетей Люсей. Встречай.

— О боже! Пока!

— Удачи, пока!

Я повесила трубку и осталась возле поста ждать гостя. Минуты через две послышались быстрые шаги. Джамиль вывернул из-за угла коридора, на мгновение приостановился, а потом продолжил идти, но уже широкой вальяжной походкой. Я смотрела на него через зеркало обзора, висящее над постом. Вероятно ему казалось, что я отвернулась и не видела этого финта.

Джамиль выглядел уставшим, взъерошенным и очень обеспокоенным, хотя и пытался сделать невозмутимое лицо.«Наверное, у него действительно сегодня тяжелый день», — подумала я, пока мы несколько секунд играли в гляделки.

— У тебя всё спокойно?

— Пока да.

— Что с пациентом с ликвореей?

— Два часа назад после уговоров жены он согласился на перевязку. Я недавно уходила за промедолом, на посту оставалась буфетчица, она передала, что Корнеев просил вызвать врача, я пока к нему не заходила. Может, вы зайдете, раз пришли?

— Перчатки дай.

Я ушла в процедурную за перчатками, а когда вернулась, увидела, что Джамиль набирает салфетки из стопок, что я сегодня сделала и еще не убрала со стола.

— Бинт дай.

— За стерильным в перевязочную нужно идти.

— Нет, обычный.

— Нестерильный?! — я выразительно посмотрела на салфетки.

— Сверху не страшно.

Я достала бинт.

— С вами пойти?

— Нет. Я сам.

Джамиль ушел в двенадцатую палату, а я пошла делать шестичасовые уколы. Минут через десять мы встретились на посту.

— Он хорошо осознаёт, где находится? — спросил доктор.

— Полагаю, что да, иначе как бы он просил позвать врача?

— Какой-то он заторможенный, по-моему, утром был бодрее.

Я пожала плечами.

— Два часа назад он был такой же, как утром. Перевязку вечером сделаете?

— Во сколько?

— Часов в десять — одиннадцать планировала.

— Хорошо. У него повязка пока сухая, но я добавил сверху еще салфеток. Сейчас у меня вызов в приемный покой, потом консультации и перевязки на отделении, как раз часам к десяти освобожусь. Позвонишь.

— Хорошо.

У меня отлегло от сердца. Больше не придется самой на амбразуру ложиться. Тетя Люся хоть личность и своеобразная, но стоит признать, сегодня она мне очень помогла. Джамиль уже собрался уходить, но потом остановился на несколько секунд, завис, будто что-то вспоминал:

— Что с женщиной, для которой промедол?

— Пока нормально, это будет второй, мы договорились его сделать около восьми часов.

Джамиль ушел, а у меня начался вечерний забег. Сначала подготовка двух пациентов к операции. Обязательные клизмы и бритье. Мне не очень повезло: один из пациентов — с опухолью головного мозга — женщина с длинными волосами, которые мне предстояло побрить. На это ушло около часа и целая упаковка одноразовых станков. За этот час я потренировалась не только в парикмахерском искусстве, но и в профессии психолога. Женщина очень переживала и, стоило мне сказать неверное слово или не угадать с интонацией, как из ее глаз начинали течь потоки слез. К концу бритья я приноровилась к ее эмоциональному состоянию, и в разговоре даже стали проскакивать шутки и улыбки, но, выйдя из санитарной комнаты, я всё равно налила ей мензурку успокоительной микстуры и отправила спать.

У второго была назначена операция на поясничном отделе позвоночника. Казалось, ничто не предвещает беды, кроме одного: мужчина носил звучную фамилию Оганесян. И когда он поднял футболку, я поняла — легко не будет. Но всё когда-то заканчивается, и волосы на спине Оганесяна — тоже. Затем было измерение температуры, в том числе и Корнееву, который достаточно безразлично отнесся к моему появлению, измерение давления, раздача кефира, заполнение температурных карт, журнала наблюдения, формирование листа назначений на понедельник, уборка в процедурной, подготовка материала для стерилизации, заполнение технических журналов. И наконец, сделав обещанный обезболивающий укол, я плюхнулась в кресло рядом с сестринским постом. Стоило мне расслабиться, как на посту появился Корнеев. Я даже не смогла сдержать раздраженный стон.

— Позовите доктора, — пробасил Иван Константинович. Я посмотрела на часы, было полдевятого.

— Что у вас случилось?

— Повязку поменять, — взгляд великана становился тяжелым.

— Насколько я вижу, с вашей повязкой всё в порядке. Вас что-то беспокоит?

— Позовите доктора.

— Врач сейчас не на отделении, он предупреждал, что не вернется раньше десяти вечера. Корнеев посмотрел на часы и молча ушел в палату. Я вздохнула с облегчением. Немного подождав, не вернется ли, достала книгу и принялась читать. Прошло около получаса, дверь снова открылась и к посту подошел Корнеев. У меня нехорошо засосало под ложечкой.

— Позовите доктора, — тихо прорычал пациент, глядя на меня немигающим взглядом.

— Иван, мы с вами полчаса назад говорили, что врач раньше десяти вечера не придет.

— Надо поменять повязку, — упрямо ответил мужчина.

— Давайте это сделаю я, — у меня теплилась некоторая надежда, что его удастся уговорить на перевязку без врача.

— Нет! — рявкнул Корнеев.

— Хорошо, тогда придется подождать. Пациент сверлил меня злобным взглядом, белки его глаз наливались кровью. Я подняла трубку и набрала номер ординаторской. Через минуту длинные гудки сменились короткими, внутренняя АТС сбросила вызов. Я покачала трубкой, как бы говоря — никто не отвечает — и положила ее на рычаг. Корнеев стоял некоторое время, тупо глядя на телефон, потом развернулся и ушел. Я вновь взяла трубку и набрала номер второго поста.

— Алло, первая нейрохирургия, второй пост, Татьяна, я вас слушаю.

— Привет, Танечка, это Аня, вторая.

— О! Привет, мне уже рассказали о сегодняшнем концерте. Держись дорогая, большинство всё поняли превратно. — Я тяжело вздохнула.

— Скажи, а Вадик уже ушел?

— Да, он куда-то спешил, так что убежал, как смену передал.

— А Джамиль?

— Джамиля Афетовича еще нет. Что, буянить начал?

— Пока нет, но боюсь, что начнет.

— Держись там, если что, приходи, у нас посидишь.

— Да ну, брось. Как я отделение оставлю? А вдруг он по палатам пойдет! Ладно, отправь ко мне Джамиля, когда появится на отделении.

Я вновь села в кресло читать книгу. Через несколько минут в коридоре послышались шаги. Я обрадовалась, но радость длилась недолго. Из-за угла вывернула незнакомая фигура: невысокий светловолосый мужчина в белом халате.

— Добрый вечер. Старший по больнице. Вечерний обход. У вас всё спокойно?

— Да.

— Тяжелые?

— Нет. Двое под наблюдением.

— Почему отделение не закрыто?

— Дежурного врача жду.

— Ашкеева Джамиля? — я кивнула. — Видел его, он не скоро до вас доберется. Закрывайте отделение.

Я взяла ключи, и мы вместе пошли в сторону главного входа. Врач, выйдя с отделения, обернулся и, дождавшись, когда я закрою дверь, ушел дальше.Прошло еще минут сорок, и возле поста опять появился Корнеев.

— Позовите доктора! — громко, почти крича, прогудел великан.Я молча встала, подняла трубку и набрала номер ординаторской. Длинные гудки сменились короткими, я положила трубку.

— Врача нет на месте. Нужно подождать.

Мне показалось, что говорить о времени не только бесполезно, но и опасно. Если он запомнит время, а врач так и не появится к назначенному сроку, то реакция может быть непредсказуемой. Корнеев сел на топчан напротив сестринского поста. Я села за пост и сделала вид, что читаю книгу, а в голове прокручивала варианты развития событий. И чем больше думала, тем больше осознавала, что нахожусь в ловушке. Единственное, что я могу сделать в случае нападения — спрятаться в процедурный кабинет и закрыть дверь изнутри. Но надолго ли задержит великана хлипкая дверь? Я нащупала ключ в кармане халата и перевернула страницу книги, продолжая делать вид, что читаю.

Прошло минут десять напряженного ожидания. Больничные часы на стене над постом в тишине с громким щелканьем каждые две минуты перемещали стрелки по циферблату. После очередного оглушительного «щелк» огромная гора на топчане зашевелилась, я посмотрела на наручные часы — было без пяти десять. Корнеев навис над постом.

— Позовите доктора! — он рявкнул так, что зазвенело в ушах, но видимо, этого ему показалось мало, и в следующий момент огромный кулак рухнул на стойку поста. Дерево натужно завибрировало, послышался треск. Впервые за сегодня мне стало страшно. Я не вздрогнула, не отскочила и даже не вскрикнула только потому, что сначала не успела, а потом пришло осознание, от которого меня на несколько секунд парализовало — если этот кулак опустится на мою голову, то лучшее, на что я могу рассчитывать — это смерть, пусть даже в агонии, мучениях, но смерть. Потому что жизнь со сломанной шеей и параличом хуже смерти. Я это знала слишком хорошо: такие пациенты были нашим профилем. Они могли, дышать, глотать, моргать и иногда говорить, и повторить их судьбу мне совершенно не хотелось.

Я подняла взгляд на Корнеева, встала и спокойно сказала:

— Я сейчас еще раз позвоню доктору, но если он не поднимет трубку, вы не станете кричать, а пойдете в свою палату. Договорились?

Ответом мне был тупой немигающий злобный взгляд. Я набрала номер ординаторской. Ответа не было.

— Доктора нет на месте. Идите в палату, вы мешаете другим пациентам.

Корнеев молча ушел. Я стояла и пыталась прийти в себя. Сердце ухало так, что вздрагивало всё тело, в глазах плавали сине-зеленые пятна. Передышка продолжалась недолго: в двенадцатой палате что-то грохнуло, раздался крик, больше похожий на рык, и гулкие шаги. Я поняла: надо бежать. Но увы, этого мне сделать не удалось. Корнеев выскочил в коридор и кинулся к посту, сумев отрезать мне путь к выходу. Теперь я была зажата в небольшом закутке, который образовывала г-образная стойка поста.

Огромный кулак ухнул по дереву.

— Позовите доктора! — рявкнул мужчина и вновь занес руку. К своему ужасу я поняла, что на это раз удар направлен на меня. Я сделала шаг назад, Корнеев зарычал. Он рычал, как настоящий зверь, и я вспомнила: так ведут себя собаки, когда предупреждают о неправильных действиях. Я протянула руку к телефону — тишина. Подняла трубку, набрала номер ординаторской и тихо умоляла:

— Джамиль, возьми трубку. Джамиль, возьми трубку, — но длинные гудки сменились короткими. Я в отчаянии ударила по рычагу и вновь начала крутить диск.

— Возьми трубку. Возьми трубку. Джамиль, умоляю, возьми трубку. Опять короткие гудки. Опять прокручиваю на диске четыре заветные цифры: семь, два, пять, один. Длинные гудки всё звучат набатом в трубке, я поднимаю взгляд, встречаюсь со взглядом Корнеева и понимаю, что мое время уходит как песок сквозь пальцы. В тот момент, когда я уже отчаялась и приготовилась к удару, в трубке раздалось:

— Ординаторская, Ашкеев, слушаю.

— Джамиль, он меня сейчас убьет, — хотела крикнуть я, но вместо крика горло выдавило хриплое сипение. На той стороне провода послышался грохот — трубка упала на рычаг. Я, продолжая смотреть в глаза Корнееву, тихо сказала:

— Доктор сейчас придет.

А у самой сердце ухнуло в пятки. Джамиль не успеет. Центральный вход закрыт, а дверь во внутренний коридор задвинута кроватями. И еще неизвестно, как этот сумасшедший отреагирует на входной звонок, отпустит ли он меня открыть или его больной мозг воспримет звук звонка как сигнал к действию.«Интересно, сколько раз я успею увернуться?» — пронеслось у меня в голове. А в следующую секунду раздался жуткий треск, звон разбитого стекла, женский крик, ругань, грохот железа и звук шагов. По коридору кто-то бежал. Ему потребовалось всего несколько ударов моего сердца, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее дверь в коридоре перемычки от поста. Почему-то я очень испугалась, что, если сейчас Корнеев опустит руку, то ситуация будет выглядеть не такой уж и страшной. Боялась, что меня сочтут истеричкой и паникершей. Корнеев не опустил руку, точнее, опустил её на меня, но я уже успела немного отойти с траектории его удара. Когда кулак понесся в мою сторону, я с оглушительным визгом вскочила на стол и кинулась перебираться через стойку.

В следующий момент Джамиль налетел на него всем телом, придавил к стене и вывернул руку. Корнеев завыл.

— Заткнулся! Замер! — рявкнул Джамиль. Немного отступая и продолжая выворачивать руку, он сделал странное движение свободной рукой, как будто что-то поправлял. «Господи! Он поправляет автомат, — я потрясла головой, отгоняя наваждение. — Показалось».

Корнеев перестал дергаться, Джамиль ослабил захват, поднял громилу за шкирку и, открыв дверь в палатный блок ногой, втащил безвольное тело внутрь. Только теперь я обратила внимание на пациентов, вышедших в коридор на шум потасовки.

— Всё, представление окончено. Расходимся по палатам! — резкого окрика оказалось достаточно, чтобы коридор опустел. Я пыталась прийти в себя, унять дрожь в руках, когда вернулся Джамиль. Он был один.

— Перевязку готовь, — я тупо смотрела на него, не понимая, чего он от меня хочет. В следующий момент я получила пощечину.

— Собралась! Перевязку приготовь!

К горлу подступили слезы, левая рука задрожала, я почувствовала болезный спазм мышцы. Посмотрев на трясущуюся руку, отстраненно отметила, что большой, безымянный и мизинец сжаты, а средний и указательные выпрямлены. «Рука акушера — у меня истерика», — мысли плавно текли, будто отдельно от происходящего с моим телом. Меня дернуло, а челюсть свело в судороге. Вторая пощечина была больнее. Нет, она вышибла из меня дух! Гулко звенело в ушах, а я, медленно приходя в себя, осознавала, что лежу на полу. Меня подбросило вверх, я оказалась на ногах. Джамиль потащим меня в процедурный кабинет к раковине, крутанул барашек и несколько раз плеснул в лицо холодной водой. У меня перехватило дыхание и, замахав руками, отфыркиваясь, я закричала:

— Всё, всё, меня отпустило! Я в норме!

Меня действительно отпустило, точнее, отпустил он, и я почувствовала, что стою на ногах без поддержки. Джамиль отошел от меня на пару шагов.

— Соберись, пожалуйста, принеси мне перевязочный лоток и дай ключи от сейфа.

— Зачем ключи?

— Уколю ему аминазин.

— Назначение сделаете?

— Нет, спас тебя, чтобы под статью подвести, — огрызнулся Джамиль.

— Бегом! Ключи — и в перевязочную.

Я вбежала в коридор перемычки и замерла. Разбросанные вещи, сваленные стойки и стоящие вкривь и вкось кровати не удивили, но вот то, что было за ними, повергло меня в шок. Дверь была разворочена. Ее открыли в другую сторону, разбив стекло и сломав коробку в нескольких местах. «Вот это силища, он вообще человек?» Я поспешила в перевязочную выполнять распоряжение. Совсем не хотелось попасть под горячую руку способному на такое.

Доктор делал перевязку быстро, уверенно, спокойно, будто не скрутил только что этого человека, не вырвал дверь и не разметал, как бешеный зверь, вещи в коридоре. Я же, выполняя роль процедурного столика, держала лоток, вздрагивая от каждого шороха и от каждой неосторожной мысли в собственной голове.

Корнеев сидел на кровати, ссутулившись и закрыв глаза. Похоже, он почти спал.«Интересно, сколько Джамиль ему вколол?» Через несколько минут я сидела на посту и пыталась заполнить журнал списания аминазина. Ручка дрожала и не слушалась, выводя странные закорючки на бумаге. Джамиль некоторое время стоял рядом, наблюдая за моими мучениями, потом взял ключи от центральной двери и молча ушел. Кое-как дописав журнал, я пошла в сестринскую и, разложив диван, легла вздремнуть. Но стоило мне заснуть, как перед глазами появлялся Корнеев с занесенным кулаком, и я, задыхаясь, с выпрыгивающим из горла сердцем, просыпалась. Открыв очередной раз глаза, я поняла, что сон прошел, а темная фигура не исчезла. Я с воплем бросилась в сторону, но была остановлена железной рукой, схватившей меня за одежду.

— Да не ори ты так! — голос Джамиля был полон раздражения. Я замерла.

— Успокоилась? — я кивнула. — На, выпей. В полумраке перед моим лицом замерцал стакан, источавший запах крепкого алкоголя. Я скривилась.

— Не пререкайся. — Джамиль поднес стакан к моим губам. Я открыла рот — и обжигающая жидкость влилась мне в горло. Кажется, это был виски. Когда я, кривясь и кашляя, наконец, допила содержимое стакана, врач отпустил меня и приказал:

— Теперь спать. Я поработаю здесь. Так что до утра тебя нет.

— Уколы, на двенадцать часов… — попыталась было возразить я.

— Таня придет, сделает. Всё. Спать.

Из липкого беспокойного и тяжелого сна меня вырвал тихий знакомый голос:

— Аня, Аня, просыпайся. Уже семь утра, скоро народ начнет на работу приходить. Просыпайся.

Это была Таня. Она сидела рядом со мной на диване и осторожно трясла за плечо.

— Чёрт! Семь? Уколы проспала! — я попыталась вскочить. Но Таня покачала головой.

— Я всё сделала. Тебе осталось только температуру померить и премедикацию сделать операционным больным. Я сделала уколы и давление померила. Джамиль Афетович ночью промедол колол, велел тебе передать — Таня понизила голос — этого, буйного, перевязал только что. Знаешь, — она задумчиво посмотрела на меня, — впервые вижу его таким.

— Каким?

— Напряженным, наверное.

— А каким ему еще быть? Дверь разворотил, сотрудника чуть не пришибли у него на смене. Он теперь, наверное, замучается объяснительные писать.Таня всплеснула руками.

— Ты бы видела его, когда он дверь ломал! Я так испугалась!

— Так это ты верещала?

— Ага. Испугалась. Представляешь, глаза навыкате, лицо перекосило, рычит, как волк. И вдруг — бам! Стекло лопается, осколки в разные стороны и жуткий треск. Хорошо, что меня осколками не задело. Эх! Жаль, что ты не видела. Хотела бы я, чтобы меня так рвались спасать.

— Вот знаешь, в тот момент у меня был цирк похлеще.

— Это да. Тут не поспоришь. Ну ладно, ты давай, мне пора к себе на отделение.

Тело никак не хотело оживать, оно, как деревянное, гнулось с трудом, движения были медленные, но дерганные. Я заставляла себя выполнять утренние задачи и спасал только автоматизм привычки. Около половины восьмого на отделении появился лечащий врач Корнеева, Алексей Михайлович. Взъерошенный и заспанный, в наброшенном поверх обычной одежды халате, он быстрым взглядом осмотрел меня и спросил:

— Акшеев сказал, что Корнеев на тебя напал. Ты как?

Я честно призналась:

— Не очень, но это, скорее, нервное — Джамиль Афетович быстро подоспел. Так что физически я не пострадала.

Алексей Михайлович покачал головой.

— Мы с заведующим уже обсудили, вечером сегодня возьмем его на операцию, а после отправим на первую нейрохирургию, они там смогут организовать индивидуальный пост, по крайней мере у них есть медбратья. А потом будем оформлять в ПНИ.Я кивнула.

— Анька, не раскисай, все будет хорошо, — Алексей Михайлович потрепал меня по плечу и убежал в палату к Корнееву.

Вскоре к посту потянулись пришедшие на работу коллеги, а, поскольку новость об инциденте разлеталась как пожар, за следующие полтора часа мне по крайней мере пять раз пришлось рассказать всю историю на посту коллегам и еще один — в кабинете заведующего для них со старшей сестрой, во всех подробностях и красках.

Последним событием этой смены стала утренняя конференция, на которой собирался весь нейрохирургический центр. Первыми отчет по смене делали сестры с первой нейрохирургии, но все явно ждали моего выхода. В зале сидело человек сорок и большинство, перешептываясь, поглядывали в мою сторону. Я поискала глазами Джамиля. Он сидел рядом с профессором Романенко, начальником центра, и о чем-то с ним оживленно говорил. Когда очередь дошла до меня, я с большой неохотой вышла на импровизированную сцену, которую образовывали стоящие полукругом в несколько рядов стулья. В самом центре первого ряда сидел Романенко, справа — заведующие: первым отделением (Федоров) и нашим, вторым (Нечаев). Слева — дежурный врач, сдающий смену, это был Акшеев, и дежурный врач, принимающий смену, Румянцев. А дальше полукругом в три ряда сидели врачи и медсестры центра. Перешептывания стихли, и все взгляды устремились на меня. Я открыла журнал и начала.

— Воскресная смена, дежурная медсестра второй нейрохирургии Маркина Анна. Температурящих нет. Под наблюдением два пациента: Носова, прооперирована в пятницу по поводу невриномы грудного отдела. Температура в норме. Давление утром — сто десять на шестьдесят, ЧСС семьдесят четыре, вечером давление — сто двадцать на шестьдесят, ЧСС шестьдесят восемь. Назначен промедол по требованию. Сделан три раза, в десять утра, восемь вечера и ночью.

— В пять утра, — поправил Джамиль.

Я продолжила:

— Корнеев, поступил в четверг с ликвореей из послеоперационно шва на своде черепа. Температуры нет. Назначено — перевязки три раза в сутки. За воскресенье перевязывали три раза, в субботу по смене передали, что было пять перевязок. Пациент агрессивен, плохо идет на контакт, заторможен. Ближе ко второй половине воскресенья агрессия в поведении усилилась. Была попытка нападения на дежурную медсестру. По назначению дежурного врача сделано два кубика аминазина внутримышечно. Смена прошла спокойно.

Нечаев крякнул, усмехнулся и спросил:

— И это у тебя спокойно? Что же должно случиться, когда неспокойно? По рядам врачей прошлась волна смешков. Я покраснела до кончиков ушей.

— Простите, я по инерции сказала.

Вторая волна смешков заставила меня пожалеть, что я не провалилась сквозь землю сразу.иНеприятную ситуацию закрыл профессор Романенко:

— Коллеги, думаю, у нас больше нет вопросов к сестрам. Давайте же отпустим девочек: у одних — работа, другие хотят отдохнуть. Коллеги, прошу. Хорошего дня и прощаюсь с уходящими. Джамиль Афетович, ваш выход…

Мы вернулись на отделение. Меня окружили те, кто еще не слышал историю из первых уст, но я, сославшись на усталость, поспешила передать смену и покинуть больницу. Через двадцать минут я с нетерпением ожидала преодоления последнего препятствия на пути к дому. Лифт вот уже пять минут не мог до ехать до нашего этажа. Сбоку встал какой-то высокий мужчина. Он окинул меня взглядом и сказал:

— Я отвезу тебя домой.

Мне потребовалось еще несколько секунд, чтобы узнать в этом высоком мужчине в кожаной куртке и элегантной меховой шапке Джамиля.Помолчав, я ответила:

— Я в порядке и, пожалуй, откажусь от вашего предложения.

Джамиль поднял брови, усмехнулся и ответил:

— Нет, не в порядке. И это было не предложение.…