Позывной "канарейка"

— Это что такое? — удивилась Лидия Борисовна, директор музыкальной школы.

— Заявление на увольнение, — сказала Алиса, протягивая начальнице лист.

Женщина посмотрела на неё не то с удивлением, не то с обидой. Было видно, что она сдерживается изо всех сил.

— Очень жаль, Алиса Глебовна, — сказала Лидия Борисовна, надевая на нос очки, чтобы прочесть заявление. Было видно, что она старается сохранять профессиональный тон. Голос директрисы дрожит и кажется, что она вот-вот расплачется. — Что ж это вы так, решили нас покинуть?

— Личные обстоятельства, — устало улыбнулась она. — Спасибо вам за все, за опыт.

Лидия Борисовна отложила лист, сняла очки и внимательно посмотрела на сотрудницу. В её взгляде читалась неподдельная боль.

— Алиса, мы ведь столько лет вместе… — тихо произнесла она. — Вы один из самых талантливых педагогов школы. Дети вас обожают, коллеги уважают. Неужели ничего нельзя сделать? Может, возьмёте отпуск? Пару недель, месяц — сколько нужно, чтобы разобраться с этими обстоятельствами?

Алиса на мгновение опустила глаза, сжала пальцами край стола — было видно, что решение далось ей нелегко.

— Я всё обдумала, Лидия Борисовна, — сказала она твёрже, чем прежде. — Отпуск не решит проблему.

Директриса вздохнула, провела рукой по седым волосам и встала из‑за стола. Она подошла к окну, постояла там несколько секунд, глядя на улицу, где под весенним солнцем блестели лужи после недавнего дождя. Потом повернулась к Алисе:

— Понимаю. Хотя и не хочу понимать, — в её голосе прозвучала горькая улыбка. — Значит, так надо. Но обещайте хотя бы поддерживать связь. И если передумаете… место для вас всегда найдётся.

Алиса почувствовала, как к горлу подступил комок. Она сделала шаг вперёд и неожиданно для себя обняла Лидию Борисовну.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё спасибо. Я обязательно буду писать. И навещать школу — дети ведь не виноваты, что я уезжаю.

— Договорились, — кивнула директриса, вновь надевая очки. — И… Алиса?

— Да?

— Будьте счастливы. Правда, будьте. Это самое главное.

Алиса улыбнулась — на этот раз искренне, от души — и кивнула:

— Обязательно. Спасибо ещё раз.

Как бы не было печально покидать Алисе, она больше не могла оставаться в музыкальной школе. Она шла по коридору с коробкой, в которой лежали нотные сборники, бюстик Глинки и прочая канцелярская мелочь. За закрытыми дверями в разнобой звучали разные музыкальные пьесы с разными тембрами различных инструментов.

Ближайшее время Алиса больше не пройдёт по этим коридорам, наполненным музыкой, не будет проводить занятия, помогая своим ученикам. И дело было даже не в бесконечных документах, которые она должна была заполнять каждый день, не в ненормальных родителях учеников и даже не в маленькой зарплате. От того и было обидно.

— Алиса Глебовна, вы что уходите? — спросила шедшая навстречу второклассница Катя.

— Да, ухожу, — грустно улыбнулась она.

— Насовсем? — в больших глазах девочки мелькнула искорка разочарования.

Алиса только кивнула и пошла дальше, оставив ученицу одну в растерянности в коридоре.

Но больше всего учительницу угнетали воспоминания о том, как много она вложила в каждого из своих учеников. Алиса прекрасно помнила, как впервые увидела их улыбки, когда они справлялись с трудной пьесой, как их глаза загорались от понимания. Она старалась поддерживать их не только в учёбе, но и в жизни, становясь для кого-то, возможно, второй мамой, а для других — верным другом и советчиком.

Алиса чувствовала, что её время здесь подходит к концу. Она понимала, что нашла себя в преподавании, но в то же время осознавала, что больше не может продолжать так, как раньше. Каждое утро становилось тяжёлым испытанием, и вместо вдохновения её начинали одолевать сомнения.

Однако в глубине души Алиса всё ещё надеялась на что-то светлое. Возможно, это не конец, а только новый этап. Может быть, там, за пределами этих коридоров, её ждет что-то большее, где она снова сможет вдохновлять и делиться знаниями, не испытывая при этом усталости и разочарования.

А все из-за него…

Алиса глубоко вздохнула, последний раз оглядела знакомые стены, залитые мягким светом вечернего солнца, и направилась к выходу. Шаги её уже не казались тяжёлыми — в груди зарождалось новое чувство: не боль утраты, а предвкушение перемен. Возможно, это действительно был не конец, а начало чего‑то важного. Того, где музыка снова станет музыкой, а не отчётом.

За спиной остались звуки инструментов, детские голоса и школа, которая была частью её жизни много лет. Впереди ждала неизвестность — но теперь Алиса была готова к ней.

Она уже спускалась с крыльца музыкальной школы. Лицо обдал тёплый майский воздух. Город цвел всеми весенними красками: благоухала сирень; яблони, черемуха и вишня облачились в белоснежные цветы словно невесты на свадьбу; лужайки были устланы золотым ковром одуванчиков. Солнце грело совсем по-летнему.

Алиса добралась до остановки. Сев в автобус она поехала в противоположную сторону от своего дома и района, она ехала к родителям. Сегодня был назначен семейный ужин. Сегодня же она должна была рассказать семье о своём решении. Пока Алиса ехала в автобусе, то все думала, как лучше об этом рассказать родителям.

Но даже во время своих раздумий, она всё не могла избавиться от навязчивого ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Липкий холодок приставал к спине, даже не смотря на то, что ей не было ни холодно, ни жарко…

После выпуска из университета она сразу же нашла себе место в своей музыкальной школе и поселилась в небольшой квартире на другом конце города от родительского дома. Алиса по прежнему навещала их по выходным и всегда приходила на ужин, когда отец запекал кролика.

Она продолжала думать об этом, даже пока шла с остановки и пока поднималась по лестнице в подъезде. По привычке Алиса ещё раз обернулась, чтобы убедиться лишний раз, что за ней никто не идёт следом.

Алиса остановилась на лестничной площадке, переводя дыхание. Шестой этаж — не шутка, особенно когда в голове крутятся мысли одна тревожнее другой. Она поправила сумку на плече и ещё раз оглянулась через перила вниз.

Пусто. Никого.

«Наверное, просто нервы», — подумала она, доставая ключи. Но ощущение чьего‑то взгляда не отпускало — будто невидимая нить тянулась от спины к чему‑то, оставшемуся за поворотом улицы.

Дверь квартиры родителей открылась почти сразу — мама, как всегда, словно чувствовала, когда дочь подходит к подъезду.

— Алисочка! — радостно воскликнула она, обнимая дочь. — Проходи скорее, мы уже накрыли. Папа как раз достаёт блюдо из духовки — сегодня твой любимый кролик с травами!

Запах домашней еды, знакомый с детства, на мгновение оттеснил тревогу. Алиса улыбнулась, разулась и прошла в гостиную. Отец, в своём неизменном клетчатом фартуке, торжественно водрузил на стол большое блюдо с румяным кроликом, окружённым картофелем и морковью.

Алиса прошла на кухню и присела за стол. Вокруг неё раздались звуки, которые так хорошо ей знакомы: аромат трав и специй, которые мама добавляла в блюда. Мгновения нежности и уюта окутали её. Она почувствовала тепло и поддержку вокруг себя, что помогало ей справляться с тревогами и нагрузками взрослой жизни.

— Ну че, как там в музыкальной школе? Двоек много наставила? — шутливо спросил отец, Глеб Евгеньевич.

— Да не особо много, — неловко улыбнулась Алиса. — А у вас как дела на работе?

— Да всё по‑старому, — махнул рукой Глеб Евгеньевич, накладывая себе салата. — Отчёты, совещания, квартальные планы… Иногда кажется, что вся работа сводится к тому, чтобы доказать кому‑то, будто ты не зря ешь свой хлеб.

Мама, Марина Дмитриевна, аккуратно переложила кусочек кролика на тарелку Алисы:

— Доченька, ты что‑то сегодня какая‑то задумчивая. Случилось что‑то?

Алиса помешала ложкой чай, наблюдая, как кружатся чаинки в янтарной жидкости. Она глубоко вздохнула:

— Мам, пап… Я сегодня подала заявление на увольнение.

Нож, которым отец резал хлеб, замер в воздухе. Марина Дмитриевна опустила чашку, не донеся её до стола.

— Увольнение? — переспросил Глеб Евгеньевич. — Но почему? Ты же столько лет там проработала, детей любила, музыку…

Мать уронила противень прямо на подставку для горячего. Кроличьи лапки аж подпрыгнули.

— Я решила, что… пойду в армию, — наконец прозвучал полный ответ.

Отец заметно напрягся.

— Что? — воскликнула мама, уставившись на Алису с открытым ртом. — В армию? Ты серьезно?

— Да, — кивнула она, стараясь сохранить спокойствие. — Я много думала об этом. Хочу попробовать себя в чем-то новом. Как раз попадаю на весенний призыв.

Дмитрий Евгеньевич тяжело вздохнул и посмотрел на дочку, его выражение лица было полным беспокойства.

— Это серьёзный шаг, Алиса. Ты понимаешь, что тебя ждёт? Это совершенно другой мир.

— Я знаю, папа. Но мне кажется, это может быть полезным для меня. Уверенность, дисциплина… да и опыт новый, — Алиса пыталась звучать убедительно, но голос её дрожал от волнения и неуверенности.

— Музыка всегда будет со мной. Но мне нужно что-то ещё. Я хочу проверить свои силы. А армия — это отличная возмож…

— Не пущу. Не пущу! — воскликнул Глеб Евгеньевич, ударив кулаком по столу. Кроличьи лапки на противне снова подпрыгнули вместе с картошкой. — Никакой армии! Я там бывал, и мне хватило. Я уже отслужил — и за вас обеих.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Алиса замерла, широко раскрыв глаза. Она не ожидала такой бурной реакции — обычно сдержанный и рассудительный отец сейчас выглядел по‑настоящему взбешённым. Его лицо покраснело, пальцы всё ещё сжимались и разжимались, будто он боролся с желанием сказать что‑то резкое.

Марина Дмитриевна побледнела. Чашка в её руке задрожала, и несколько капель чая пролилось на скатерть. Она медленно поставила её на блюдце, стараясь унять дрожь в руках.

— Доченька… — голос матери прозвучал едва слышно. — Ты правда это серьёзно? Армия?

Алиса почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не хотела расстраивать родителей, но и молчать больше не могла.

— Да, — сказала она, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрогнул. — Я долго думала. Музыка — это часть меня, но я чувствую...

— Ты не понимаешь, что это такое, — произнёс он уже тише, но всё ещё с нажимом. — Армия ломает. Она учит подчиняться, а не думать. Там нет места твоей музыке, твоей душе. Ты хочешь, чтобы из тебя сделали винтик в машине?

— Папа, — Алиса встала и подошла к нему, опустилась на колени рядом со стулом, взяла его большую загрубевшую руку в свои. — Я не стану другим человеком. Я просто хочу испытать себя. Узнать, сколько во мне силы. И потом…

Я уже просто не знаю, куда мне от него спрятаться… — голос её сочился отчаянием.

Оба родителя сразу всё поняли. Они знали, что их дочь уже на протяжении нескольких месяцев преследовал жуткий тип, которого они видели в толпе. Если бы их не было рядом, наверняка произошло бы что‑нибудь ужасное. А доказательств для полиции у них было недостаточно. Глеб Евгеньевич сразу перестал злиться. Гнев отступил, сменившись отцовской заботой — острой, почти животной, готовой защитить любой ценой.

Марина Дмитриевна побледнела ещё сильнее, её руки задрожали так, что она невольно сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь. Она медленно опустилась на стул, будто силы разом покинули её.

— Я думала, что справлюсь сама, — тихо ответила она. — Сначала казалось, что это просто совпадение: один раз увидел у школы, другой — на остановке. Потом он начал появляться чаще… Я меняла маршруты, задерживалась у коллег, но он всё равно находил меня.

Глеб Евгеньевич резко встал, прошелся по кухне, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо стало жёстким, в глазах вспыхнул холодный огонь. Он остановился у окна, глядя на улицу, будто ожидал увидеть там силуэт преследователя прямо сейчас.

— Я знаю… знаю… — вздохнул он, повесив голову.

Мать подошла к Алисе и обняла её сбоку, успокаивающе поглаживая по спине.

— Я хочу спрятаться от него туда не знаю куда, чтобы он не нашёл меня, — дополнила Алиса.

— Не переживай, всё будет хорошо, — тихо произнесла она, стараясь вернуть дочери уверенность.

Алиса крепче прижалась к ней, и слезы, наконец, вырвались наружу. Её страх застилал разум, и она все ещё слышала его улыбку, ощущала его взгляд, полон жадности и ненависти.

— Мы сообщим в полицию, — решительно произнес отец. — Я проведу разговор с участковым.

— Но у нас нет фактов, — сквозь слезы проговорила Алиса. — Он, он просто появлялся рядом…

— В этом и дело, — возразила мать. — Даже если у нас нет доказательств, мы не можем оставлять это без внимания. Не оставим тебя одну в этом страхе.

Она подняла голову Алисы, глядя ей в глаза. Сильно крепкое материнское тепло вытесняло ледяной страх, холодящий сердце.

— Так нам нужно придумать план, — сказал Глеб, его голос звучал уверенно. — Мы будем следить за тобой. Не позволим этому человеку подойти слишком близко.

Алиса слабо кивнула, хотя в глубине души всё еще чувствовала себя беспомощной. Но родительская поддержка была ей необходима, и она понимала, что не одна.

— И все же… я всё-таки хочу попробовать отправиться в армию, скрыться от него хотя бы на год-полтора. А вы пока постарайтесь упрятать его за решётку. И папа, ни в коем случае не нападай первым.

Глеб Евгеньевич только закатил глаза. Когда все было решено, Ершовы вернулись к ужину. На кухне стояла тишина. Постепенно с брошенными фразами за стол вернулась непринуждённость, веселье и смех. Кролик скоро был съеден. Засиделись до темноты.

Родители отвезли Алису домой, опасаясь оставить ее одну.

Она вошла в квартиру и не включила свет, чтобы не раскрыть тот факт, что она уже дома. К тому же в темноте было спокойнее — будто так она становилась невидимой, растворялась в сумраке, ускользала от чужих глаз. Но ощущение слежки не отпускало: казалось, он до сих пор следит за ней, стоит где‑то за окном, смотрит сквозь стёкла, ждёт.

Она замерла у двери, прислушиваясь к тишине. Только тиканье часов на кухне нарушало безмолвие. Алиса медленно стянула куртку, бросила её на стул — движения были скованными, осторожными, будто любое резкое движение могло привлечь внимание.

«Он может быть там, — думала она, бросая короткий взгляд в сторону окна. — Может, сейчас как раз смотрит на меня. Ждёт, пока я расслаблюсь».

Руки дрожали, когда она наконец решилась подойти к шторам и плотно задёрнуть их. Затем на цыпочках прошла к окну, проверила замок — закрыт. Но и это не принесло облегчения.

Алиса опустилась на диван, обхватила колени руками и закрыла глаза. В груди клубилась тревога — густая, липкая, почти осязаемая. Она чувствовала себя загнанным зверьком: каждый шорох за дверью, каждый отдалённый звук с улицы заставлял вздрагивать.

Мысли метались, как птицы в клетке:

«Что, если он знает, где я живу? Что, если уже был здесь раньше? Может, он видел, как я вхожу в подъезд? А если он сейчас идёт следом за кем‑то из соседей, чтобы узнать мой этаж?..»

Она сжала пальцами край пледа, лежавшего на спинке дивана. Пальцы побелели от напряжения.

Про себя Алиса только надеялась, что комиссия в военкомате всё же признает её годной. Эта мысль стала для неё якорем — хрупкой, но единственной надеждой на спасение. Армия казалась далёкой, почти нереальной, но в ней виделся шанс вырваться из этого кошмара. Там будут правила, распорядок, охрана — там она будет в безопасности.

«Если нет, — подумала она с горечью, — у меня всё ещё был вариант просто сбежать из города».

Но и эта мысль не принесла облегчения. Сбежать — значит оставить всё: родителей, друзей, свою музыку, воспоминания. Оставить дом, который она обустраивала с такой любовью. Оставить саму себя прежнюю.

В горле встал ком. Алиса уткнулась лицом в колени, пытаясь унять дрожь. Ей хотелось плакать, но слёз не было — только пустота и усталость, накопившаяся за месяцы страха.

«Почему именно я? — пронеслось в голове. — Что я сделала не так? Почему он выбрал меня?»

Она вспомнила, как ещё недавно могла спокойно гулять по улицам, слушать музыку в наушниках, заходить в любимые кафе. Как смеялась с коллегами, как радовалась успехам учеников. Теперь всё это казалось далёким сном.

Телефон на столе тихо вибрировал — пришло сообщение. Алиса вздрогнула, сердце забилось чаще. Медленно, почти боязливо, она протянула руку и разблокировала экран.

Это был просто спам.

Она выдохнула, но напряжение не ушло. Оно сидело внутри, как заноза, — маленькое, но болезненное, мешающее дышать полной грудью.

Алиса поднялась, налила воды, сделала глоток. Руки всё ещё дрожали. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне — бледное лицо, расширенные зрачки, волосы, растрёпанные после долгого дня.

«Я не могу так больше, — подумала она. — Я должна что‑то сделать. Прямо сейчас». С этими мыслями, Алиса открыла сайт Министерства обороны.