Позывной - Янтарь

И погаснут миры.

И возникнут миры…

Но одно лишь известно:

Мы состаримся.

Мы будем жить до поры…

А они - будут вечно.

Р. Рождественский

— Мать, доставай дорожную сумку, — бросил Владислав, входя в квартиру.

Перед тем как позвонить, он по привычке постоял немного у закрытой двери, отдышался и только тогда протянул руку к кнопке.

Люся застыла в проёме с тарелкой в руках. Её крепкую фигуру облегал цветастый сарафан без рукавов, слегка вьющиеся каштановые локоны спадали на обнаженные плечи. В ногах вертелся любимый кот Аполлон, протяжно мяукал и безуспешно пытался обратить на себя внимание хозяина. Люся с любовью смотрела на мужа. Они знали друг друга со школьной скамьи, а теплые чувства с каждым годом лишь крепли. Лицо её расплылось в улыбке, она словно и не слышала его просьбы.

Красивый, статный Волков, взмокший от напряжённой игры, с растрёпанными тёмными волосами, лежавшими лёгкой волной, нарушая привычный пробор с правой стороны, стягивал грязные бутсы в прихожей.

— Ты хоть иди умойся вначале, — с ласковым укором сказала Люся. — После футбола весь взмок! Да еще и наследил. Аполлошка, не крутись под ногами. Дай хозяину в себя прийти.

Кот недовольно мяукал, но от любимого члена семьи не отставал. Пару лет назад, перед своим первым полетом в космос, Владислав притащил домой маленького, облезлого заморыша, который теперь превратился в матерого котяру и всячески выказывал Владиславу свою особую благодарность.

— Умоюсь, умоюсь, не переживай, — потрепал Волков пушистого питомца по голове, — а ты собери по-быстрому что-нибудь перекусить и дай мне сумку.

Волевой подбородок слегка поднялся вверх, а тонкие губы растянулись в обезоруживающей улыбке, посылая волну морщинок к карим задорным глазам. В Звездном, 35-летний Волков получил прозвище Марчелло за удивительное сходство с итальянским актером-красавцем Мастроянни. Владиславу это льстило. Коренной москвич, Герой Советского Союза, за плечами полет в качестве бортинженера на «Союзе-7», герой летчик СССР, член Союза журналистов. Два года назад, вернувшись из космоса, он получил четырехкомнатную квартиру, и его семья, переехав в роскошные апартаменты по соседству с Юрием Никулиным, потеряла покой. Они стали реже видеться, Волкова буквально разрывали на части. Он и в отряд космонавтов-то записался тайком от жены, а сказал ей об этом только тогда, когда они уже гуляли с коляской по аллеям парка.

— Представляешь, каково это испытать на деле, в космосе всё то, что создавал на Земле? — воодушевлённо изрёк он недоумённой Людмиле.

Но она уже ничего не могла поделать: Владислав горел своей работой, сбывалась его мечта. А теперь скромная и тихая Люся чувствовала себя неуютно, ведь приходилось постоянно думать о том, как сесть, что сказать, как выглядеть: она и их сын Владимир были словно под микроскопом.

— А карась где болтается?

— Вадик, ты опять за своё? — улыбнулась Люся, — перестань так называть единственного сына.

Волков залился весёлым смехом,

— Ну, Володька и вправду, вылитый карась! — подскочил Владислав и чмокнул жену в щёку. Она отмахнулась от него полотенцем и придирчиво оглядела не попала ли куда–нибудь грязь, принесённая мужем с футбольного поля.

— Во дворе носится. А ты что куда-то уезжаешь?

— Обычная командировка на Байконур, лечу на несколько дней в составе дублирующего с Витей и Жорой. Ты Володьке ничего не говори, а–то разволнуется, как всегда, ночью будет плохо спать. Даже хорошо, что его дома нет.

— Понятно, неожиданно как–то всё это, — грустно прошептала Люся и скрылась в комнате.

— Леонов летит с Кубасовым и Колодиным, а мы дублируем, — крикнул он вдогонку жене. — Чистая формальность: смотаюсь по-быстрому, провожу ребят и обратно.

— Утром заходила Татьяна Николаевна, там тебе Никулин книжку подписал.

— А, сейчас посмотрю, я как раз с Юрием Владимировичем в дверях столкнулся, но он и словом о подарке не обмолвился.

— Наверное, сюрприз не хотел портить, — донеслось из комнаты вперемежку со стуком открывающихся створок шкафа.

Владислав прошел на кухню, где на ажурной скатерти красовался жёлтый фолиант, открыл первую страницу и увидел забавную карикатуру Юрия Владимировича на самого себя в клоунском обличии и шляпе-таблетке, сопровождавшуюся витиеватой припиской: «Как Волкова ни корми, он все в космос смотрит».

Проведя по надписи рукой, Владислав тепло улыбнулся, закрыл книгу и пошел собирать вещи.

Ан-10 заходил на посадку сквозь густые облака, давя их своим тяжелым днищем. Облака сопротивлялись, и сквозь тягучую пелену воздушной ваты невозможно было ничего разглядеть, только ощутить вибрацию самолета да услышать скрежет выдвигающихся шасси. И вот вдруг пушистые клубы остались позади, в иллюминаторе показалась безмолвная пустыня с редкими отметинами высохших озер — унылая, выжженная земля.

— Эх, ребятки, из космоса Земля гораздо красивее выглядит, — присвистнул Владислав.

Георгий Тимофеевич лишь улыбнулся и подмигнул Виктору Ивановичу, мол Волкова не переделать.

Как только космонавты ступили на площадку трапа, их обдало жгучее и одновременно паркое дыхание раскаленной степи, сдобренное пролетевшим дождиком. На улице было плюс тридцать, не меньше. В воздухе витали горько–пряные ароматы полыни и донника, а свист выключенных турбин уже тонул в звенящем стрекоте цикад. Вокруг трапа собралась группа встречающих. Тепло приветствовали выходящие друг за другом экипажи, уделяя особое внимание членам первого, ведь это они главные герои. За основным неотступно следовал дублирующий.

Спешно погрузившись в автобус, космонавты поехали по пустынной двухполосной дороге в гостиницу. За окном лежал все тот же незатейливый пейзаж, лишь изредка по обочинам мелькали колючие кусты, которые монотонно жевали полинялые верблюжьи морды, да серые пятиэтажки ютились по обе стороны трассы.

Рано утром 4 июня из ворот монтажно-испытательного корпуса на длинной железнодорожной платформе медленно выдвинулась ракета с космическим кораблем «Союз-11». Толпа журналистов, а также председатель Госкомиссии Керим Алиевич Керимов и главный конструктор ракетно-космических систем Василий Павлович Мишин уже ждали на позиции. Фермы обслуживания, словно лепестки невиданного гигантского цветка, раскинулись на своих опорах вокруг еще пустого стартового устройства. Как только платформа подошла, мощные подъемники начали медленно поднимать ее, устанавливая на нужную точку. И как только ракета заняла строго вертикальное положение, фермы осторожно обняли ее со всех сторон. Стартовый персонал начал проверку готовности и заправку топливом.

На утро была назначена итоговая медкомиссия.

— Я это так не оставлю! — вскричал Алексей Леонов. — Петя, а ты чего молчишь? Неужели ты согласен с тем, что происходит?

— Леш, а что мы можем сделать? — пожал плечами Колодин. — Правила едины для всех: если член основного экипажа выбывает перед стартом, меняют весь экипаж, без исключений.

— А я считаю, что надо идти к Мишину и требовать замену Кубасова на Волкова из дублирующего.

— Безнадежно все это! — махнул рукой Колодин. — Не поверишь, Леш, но я с самого начала чувствовал, что не пустят они меня в космос. Я для них ворона белая! Они все летчики, а я ракетчик. Да и тарелка, которую ты бросил, когда нас провожали на Байконур, не разбилась. Вот тебе и приметы! Хочешь верь, хочешь не верь.

— Да перестань! Оставь ты эти предрассудки. Мы столько готовились, через два дня старт! И что? Все коту под хвост?

— Правильно в Звездном говорят: «Пока не вышел на орбиту, не строй иллюзий…»

Леонов недовольно отмахнулся и решительно зашагал по длинному пустому коридору к главному конструктору Мишину. За ним едва поспевал уже потерявший надежду Петр Колодин.

— Василий Павлович, вы сознательно это делаете! — кипятился Леонов. — До меня дошли слухи, что именно вы выступили против замены только одного члена экипажа, хотя Николай Петрович Каманин именно так и предложил.

— Леша, да при чем здесь я? У Кубасова обнаружено затемнение в правом легком размером с куриное яйцо. Врачи подозревают туберкулез на ранней стадии! Какой полет? О чем ты вообще?

— Меняем его на Волкова и летим послезавтра, как и было запланировано. Замолви слово, к тебе комиссия прислушается, ты здесь светило! Каманин поддержит.

Мишин недовольно поморщился: его вражда с Каманиным на почве гражданских и военных космонавтов уже обретала реальные черты.

— Да ты понимаешь, о чем просишь меня? Правила одни для всех. Ты сам-то подумай: а если на станции туберкулез начнется у тебя или у Колодина? Мы что делать будем? И, кстати, Волков сам категорически отказался разбивать экипаж.

— А с Москвой вы посоветовались? Ведь в Политбюро уже доложили, что летит наша тройка, всех заверили, что мы хорошо подготовлены и с задачей справимся. А теперь берете и из-за одного Кубасова меняете весь экипаж. В какое положение вы ставите министра Афанасьева?

— Он уже летит на стартовую площадку, все вопросы будем решать на месте. Но пойми, что это не аргумент. Речь идет о выполнении особо важного задания. И о человеческих жизнях, конечно!

— Они дублирующие, — не унимался раскрасневшийся Леонов. — Это же просто формальность: никогда еще замен не было. Василий Павлович, ты подумай: как они будут выполнять поставленные задачи, если даже не верили, что полетят?! Надо брать одного Волкова, у него за плечами полет. Ни у Добровольского, ни у Пацаева опыта нет.

— Петь, ты прости, — повернулся Мишин к Колодину, — но вот у Пети тоже опыта полетов нет.

— А у меня есть! — стукнул кулаком по столу Леонов. — И не только полетов, но и первого в истории человечества выхода в открытый космос! Я герой Советского Союза, у меня орден Ленина.

— Никто твоих заслуг и не умаляет, — тихо произнес Мишин. — Но и ты пойми.

— Что «пойми»? Сейчас должны лететь самые опытные! Мы только вывели «Салют» на орбиту. Экипаж «Союз-10» пристыковался в нештатном режиме, перейти на борт станции не смог, еле отстыковались, чуть не подорвали стыковочный штырь, тогда бы станция вообще была потеряна. И улетели обратно ни с чем! Одна неудача за другой! Комаров погиб, Гагарин погиб. А детище Королева лунная ракета Н-1? На всех испытательных этапах провал за провалом. А американцы все-таки высадились на Луну! Мы должны хоть как-то компенсировать это поражение. Орбитальная станция – это наш шанс отыграться!

— Не в космонавтах было дело, а в неполадках стыковочного узла. Сейчас все учли, исправили и отработали. И не забывай, что не менее важна особая слаженность экипажа, я бы даже сказал — спаянность! Космонавты притираются друг к другу годами. Эти правила не прихоть, а необходимость, подтвержденная опытным путем! Представь себе, что такое несработавшаяся тройка в условиях невесомости!

— Василий Павлович, да я сам не в восторге от Волкова: ни для кого ни секрет, что он считает себя умнее всех, но других-то вариантов все равно нет.

— Леша, — устало вздохнул Мишин, — не мучай ты меня. Итак, голова кругом идет. Ты хотя бы понимаешь, что теперь нам надо заменить все ложементы и медицинские пояса, центровку пересчитывать, ведь масса-то у космонавтов совсем другая, перепроверять костюмы, а корабль уже пристыкован к ракете-носителю. Влезть можно только через люк! Ты что думаешь — мы тут все пляшем от радости что ли?

Леонов крепко сжал кулаки от накатывающего чувства безнадежности, но все равно продолжал стоять на своем. Обессиленный взгляд Колодина впился в колышущуюся на ветру занавеску. Она гипнотизировала его, унося мыслями все дальше и дальше от мечты, которая, словно Жар-птица махнула крылом и исчезла, от тщетной борьбы несдающегося Леонова, от несправедливости этого мира.

— Башкин на заседании сокрушался не меньше тебя, — тихо продолжил Мишин. — Он готовил ваш экипаж, отвечал за него, принимал экзамены, болел душой и был уверен, что все пройдет без сучка и задоринки! А что теперь делать с дублирующим? Времени нет вообще! Для него это личная трагедия.

Непоседливый и вспыльчивый Леонов рвал и метал. Дали б ему волю, он бы, наверное, придушил Кубасова. Тяжелый разговор длился больше двух часов, но Государственная комиссия осталась непреклонна. Поменять экипаж за двое суток до старта — такого еще не было ни у нас, ни у американцев. Эксперимент «Мы первые» продолжал набирать обороты.

Валерий Кубасов ничего не понимал, он чувствовал себя абсолютно здоровым. Предыдущее обследование никаких отклонений не выявило, а тут вдруг за два дня до старта — словно удар пыльным мешком по голове. И ведь никогда никому не делали предполётного рентгеновского снимка, кого ж сейчас угораздило одним махом обречь весь экипаж? Да еще ладно б обнаружили простуду, а то туберкулёз, причём в острой, развивающейся форме! Всё происходящее казалось каким-то страшным сном и совершенно не укладывалось в голове. Он чувствовал себя виноватым, но его никто не собирался утешать.

«Вечный запасной», Петр Колодин подвыпившим слонялся по коридорам гостиницы «Космонавт». Нервно сжимал и разжимал пальцы и обречённо махал рукой, если кто-то пытался его поддержать.

— Леш, ты-то хоть уже летал, Кубасов тоже…

— И ты полетишь! — отрезал Леонов.

Пётр лишь мотнул головой и пророчески подытожил:

— Я уже никогда не полечу…

В ту ночь Владиславу Волкову совсем не спалось. Сон будто прибрежная волна то накатывал, то также быстро отступал обратно. Он беспокойно ворочался с боку на бок, потом встал с кровати и, накинув на плечи куртку, вышел на балкон. Вдали уже начинало светать, а по степи гулял сухой низкий ветер, тревожа мелкие листочки карагача. Они звонко и тревожно бились на тонких ветках. Скоро наступит утро. Что оно принесёт? Одному богу известно, а пока над миром царствует тихая ночь и холодные, далёкие звезды. Владислав пристально вглядывался в эти таинственные и неподвижные огни. Вон созвездие Ориона, а чуть в стороне — Девы. А вот и самая яркая звезда — Антарес. В созвездии Скорпиона. «Моя звезда!» — подумал Волков и подмигнув светящемуся огоньку, вернулся в кровать. Сон накрыл его моментально.

Время подъема, как всегда, взорвалось уже порядком надоевшей всем «Черемшиной», записанной на пластинку и гремящей каждое утро с поразительным постоянством и упорством. Владиславу удалось поспать всего пару часов, но чувствовал он себя бодрым и счастливым.

На втором этаже трёхэтажного кирпичного здания, в просторной светлой комнате, где находился большой зал Госкомиссии, председатель Керимов, сидя за длинным столом, обращался к новому экипажу.

— Я получил информацию о заседании Политбюро, на котором поднимали вопрос о предстоящем запуске «Союз-11».

Он откашлялся и глотнув воды из граненого стакана, продолжил.

— Как сообщил мне министр Афанасьев, его, Келдыша, Смирнова и Бушуева вызвали доложить обстановку. Они уверили собравшихся, что экипаж хорошо подготовлен, все необходимое для обеспечения полета и стыковки сделано, а доработки подтверждены многочисленными экспериментальными проверками. Леонид Ильич просил перепроверить все еще раз и подчеркнул, что на этот раз задача стыковки должна быть выполнена и переход экипажа на станцию благополучно осуществлен. Товарищ Брежнев также просил передать, что это очень важно, он нам доверяет и надеется на нас.

— Будьте уверенны, задание нами будет выполнено с честью! — отрапортовал командир нового экипажа Георгий Добровольский.

По щекам Керимова поползла волна морщин от прорезавшейся улыбки, он вытер платком свой могучий, орлиный нос с горбинкой и продолжил.

— Это еще не все, — лицо его вдруг сделалось серьезным, — Леонид Ильич так же сообщил, что правительство Франции обратилось с запросом: на какие даты запланированы пилотируемые полеты в СССР.

Космонавты озабоченно переглянулись. Улыбка, не сходившая с лица Владислава Волкова, резко поползла вниз.

— Это связано с тем, что Франция собирается произвести ядерный взрыв в атмосфере в ближайшие дни. Смирнов и Бушуев посоветовались с Келдышем и решили, что это не помеха. Так передал мне министр Афанасьев.

Керимов замолчал, собираясь с мыслями, экипаж смотрел на председателя затаив дыхание.

— Но проблемы радиационной опасности и солнечных вспышек находятся у нас под юрисдикцией руководителя Института медицинской радиологии Евгения Ивановича Воробьева. А он промолчал.

Последовала многозначительная пауза.

—Наверху, — наконец ткнул пальцем в потолок Керимов, — принято решение о допуске полета при ядерном взрыве.

В зале воцарилась гробовая тишина, которую вновь нарушил председатель Госкомиссии по летным испытаниям.

— Поручаем вам посмотреть, как выглядит ядерный взрыв из космоса.

— А зачем? — робко спросил побледневший Пацаев.

— Чтобы вы сами решили, стоит ли возвращаться на Землю, если начнется ядерная война.

Эта импровизация Керима Алиевича вызвала общий смех и немного разрядила напряженную обстановку.

После закрытой части заседания в зал были допущены корреспонденты, чтобы взять интервью у нового экипажа. Стало шумно, люди сновали туда-сюда, выносили стулья, и кто-то все время поторапливал: «Скорее, скорее! У космонавтов расписана каждая минута». Это интервью заранее никто не планировал. Все необходимые формальности были соблюдены еще в Звездном с основным экипажем, который по стечению трагических (а может, наоборот, счастливых) обстоятельств уже не летел на станцию.

Командир экипажа подполковник Георгий Тимофеевич Добровольский, бортинженер, летчик-космонавт Владислав Николаевич Волков и инженер-испытатель Виктор Иванович Пацаев сидели в темных облегающих костюмах на молнии с пятиугольными нашивками на правой руке: земной шар, белоснежная ракета и размашистая надпись СССР. На столе покоились аккуратно переплетенные бортовые журналы — настольные книги космонавтов. В вазах рдели пышные розы, разнося аромат по всему залу, а в открытые окна влетала спасительная прохлада. Наступал вечер.

Ослепительная улыбка не сходила с губ Волкова. Счастье, такое реальное, такое близкое накрывало с головой. Они с Добровольским, сложив руки на столе позировали прессе, с удовольствием отвечая на вопросы. Пацаев скромно и молчаливо сидел между ними, широко распахнув глаза. Словно не веря до конца, что вот этот миг настал, наконец-то он полетит в космос, и станет первым в мире астрономом, работающим за пределами земной атмосферы. А может, недавнее заседание комиссии не давало ему покоя и омрачало важность исторического момента. Или вспомнившийся вдруг отдых семьями в пансионате на Истре, когда разоткровенничавшийся Волков признался: «Я рад, что не полечу на первую станцию». — «Почему?» — удивилась Вера Пацаева. «Мне было предзнаменование, что я погибну», — ответил Владислав.

Виктор Иванович Пацаев был высокий, худой, с зелеными глазами и ранними залысинами на голове, которые начинались от висков и шли равномерно по всей границе черепа, словно хотели сделать его и без того широкий лоб совсем необъятным. Молчаливый и скромный в жизни, но упорный до фанатизма, методичный и настойчивый в работе. Ничто не могло выбить его из колеи, он всегда умел найти верный путь и оптимальное решение. Отметив задумчивость Пацаева, корреспондент газеты «Правда» решил разговорить его.

— Виктор, скажите, а что вы делали в последние дни в Москве?

Тонкие губы Пацаева вытянулись в ниточку улыбки. Он засмущался и по лицу пошли красные пятна.

— Ничего особенного. Готовился к предстоящему полету. Сын Дима и дочка Светланка успешно закончили учебный год — поздравил их. Хорошо закончили, молодцы! Я ими доволен. — Пацаев ненадолго замолчал, проведя длинными пальцами по взмокшему лбу. — Потом съездили отдохнуть на Пироговское водохранилище, немного половили рыбу. Читал, а больше свободного времени и не было.

— А что читали?

Виктор Иванович, похоже, перебирал в уме целый список авторов и никак не мог решить кого же лучше назвать.

— Мне многие писатели и поэты нравятся. Вот попался прекрасный сборник стихов, его и читал. В детстве увлекался Джеком Лондоном. Вообще, люблю классиков, фантастику: рассказы Лема, Стругацких, Артура Кларка.

— Кого берете с собой в полет?

— Томик стихов Лермонтова, буду читать для отдыха.

— Ваши родные знают, что вы летите?

— Мать, жена — да. А больше никто. Дети не знают, для них это будет неожиданностью.

Корреспондент поблагодарил Пацаева за ответы и вновь обратился к Волкову.

— Владислав или Вадим? Как лучше? Я знаю, что ваши товарищи-космонавты называют вас именно Вадим.

— И так и так можно, — махнул рукой Волков. — А я знаю, что среди ваших товарищей-журналистов принято называть меня Футболист.

Корреспондент смущенно улыбнулся.

— Есть такое. Вы говорили, что много ездили по стране. Расскажите поподробнее.

Волков оживился еще больше. Привычные тирады полились свободно и непринужденно из его довольных уст. Он блистал словно кинозвезда под вспышками камер и блеском софитов.

— Считаю, что мне повезло. Поездки были очень интересные: именно то, что я хотел посмотреть. Сначала — на Дальний Восток. Пробыл там четырнадцать дней: на Сахалине, в Хабаровске, Уссурийске. Встречался с пограничниками на заставах. Уже опубликовал заметки об этой поездке. Затем ездил в Армению, Азербайджан, Узбекистан на съезды комсомола. Мне много пришлось встречаться с молодёжью, много говорить о своём полёте, друзьях, профессии, работе. Ещё был на областной конференции в Кировской области. Эта поездка для меня особо дорога. Меня встречали очень тепло, даже избрали почётным гражданином города. Сейчас вот готовлю рукопись о моем жизненном пути — с истоков, так сказать, с самого рождения.

— Вы же являетесь корреспондентом газеты «Красная звезда». Расскажите, как так получилось?

— О, — присвистнул Волков, — это забавная история! Произошло все с подачи Миши Реброва — инженера–подполковника и по совместительству спецкора этой газеты. Я как–то подошел к нему и поделился своим сокровенным желанием приобщиться к журналистскому мастерству. И вот перед стартом «Союз–7», первым моим полетом в космос, у нас как раз была встреча с корреспондентами в вестибюле гостиницы «Космонавт». Пресс–конференция заканчивается и, смотрю, Миша ко мне боком–боком, так осторожно пробирается, а Каманин нас скорее на очередные процедуры гонит. И Ребров, молча мне в карман куртки какой–то конверт вкладывает и предупреждает: — Сейчас не вынимай, в комнате посмотришь, когда один будешь! Ну как можно удержаться, ребят? — разводит руками Волков.

По залу проходит волна улыбок.

— Я, конечно, в сторонку отошел и достал. Разворачиваю конверт и глазам своим не верю! Удостоверение спецкора и командировочное предписание «с получением сего направиться в космос для выполнения задания редакции».

— От чего Вы получаете удовлетворение?

— От того, что я нужен. Это очень сложное и ответственное задание, но я рад, потому что понимаю, что внесу свою лепту в отработку тех задач, которые сейчас перед нами стоят.

Волков мог отвечать на вопросы и рассказывать о себе бесконечно долго. Однако корреспондент «Правды» повернулся к командиру экипажа. Добровольский тепло улыбнулся, его гладко уложенные каштановые волосы под лучами яркого солнца отливали медью, а карие глаза задорно блестели.

— Георгий, расскажите, когда и как вы попали в отряд космонавтов?

Вспоминая тот забавный, но очень важный момент своей жизни, Добровольский усмехнулся.

— В 1962 году, где-то в январе, как раз во время событий на Кубе. Меня вызвали в армию, и я подумал, что пошлют туда. Я с радостью явился к командующему. Захожу — стоит начальник контрразведки, начальник медицинской службы, а начальник штаба сразу задаёт вопрос: «Слушай, Добровольский, когда у тебя в полку бардак кончится?» Я думаю: «Ё‑моё, думал на Кубу ехать воевать, а тут…».

— Эх, Куба хороша! — ввернул Волков, — я помню, как Юра Гагарин и Валя Терешкова рассказывали взахлеб, мы тогда еще с Лешей Леоновым у Вали в гостях в Звездном сидели. А картошка жареная у Валюхи просто отменная!

Недоуменные взоры корреспондентов обратились на улыбающегося Вадима.

— Молчу, молчу, — развел руками, извиняясь тот.

Георгий Добровольский выдержал паузу и продолжил.

— Да боремся, говорю, боремся. А начальник штаба: «Ну, хитрый! Годится». Потом: «Как у тебя здоровье?». Я говорю: «Здоровье хорошее, не жалуюсь. И готов выполнить любое ваше приказание». Он — быстро-быстро: «Вот ты сейчас узнаешь что — и откажешься». Я говорю: «Никак нет, не откажусь!» Он: «В космос хочешь полететь?»

— Я «заглох», как говорят летчики.

Добровольский изобразил немую паузу с округлившимися от удивления глазам, а потом расплылся в блаженной улыбке и начал активно жестикулировать, словно не мог только словами выразить всю свою вырывающуюся на свободу радость.

— Братцы, я что угодно мог ожидать: ну, пошлют куда-то воевать, в воспитатели куда-нибудь… А тут, боже мой! Такого не ожидал совершенно. Мне было тридцать пять лет. Уже Юра слетал, Герман слетал, тут все на подъёме! Начальник говорит: «Ну что ты? Что с тобой? Так как? Согласен, не согласен? Тебе подумать надо?». А я даже в ответ ничего не мог сказать, настолько был счастлив.

— Вы долго ждали своего звездного часа. Участвовали в организации полетов чуть ли не всех «Союзов». Трудно это было?

Георгий Тимофеевич почесал затылок, задумался.

— Я не мыслю своей жизни без полетов. А космический полет, мне кажется, — это бой, где в сравнительно короткое время надо отдать и весь накопленный опыт, и силы, и все свои знания. Для тех, кто умеет и хочет отдать всего себя в таком бою, космос — самое подходящее место. Космос не прощает мелочей…

— Когда вы узнали, что ваш экипаж летит? Это было вчера?

Георгий Тимофеевич сразу стал серьезным, весь подобрался словно по стойке смирно.

— Нет, сегодня. Знаете, в последнее время я боялся только одного: чтобы не разбили экипаж. К каждому человеку, каким бы уникальным он ни был, надо притереться. Сейчас у нас так: Витя шевельнул рукой, а я не глядя уже представляю, что он делает. Я задал Вадиму время — и совершенно уверен, что он включит нужную кнопку, – не задумываюсь, не проверяю. Так что потерять напарника накануне полета было бы плохо. Я очень рад, что лечу сам, но вдвойне рад, что в экипаже есть Виктор.

Пацаев покраснел и потупил глаза.

— С Виктором Пацаевым не страшно идти в любую разведку: и на Земле, и в космосе.

— И в заключение: в чём смысл жизни?

— В жизни, ребята, в самой жизни!

Волна корреспондентов вылилась из гостиницы «Космонавт». Задержавшись ненадолго на пороге перевести дух после такого волнительного дня и в преддверии новых испытаний, Пацаев воровато обернувшись по сторонам, нет ли медиков поблизости, попросил сигаретку у журналиста. Молниеносно к Виктору Ивановичу потянулись раскрытые пачки.

— Да вы, что, ребята, — с благодарностью прошептал он, — нам и одной вполне хватит.

И они втроем выкурили одну сигарету.

5 июня с раннего утра у стартовой площадки собралось много народу: и высокопоставленные лица, и военные испытатели, и целая толпа гражданских. По традиции на предполетном митинге должны были присутствовать оба экипажа, но Валерий Кубасов категорически отказывался ехать на площадку.

— Я же не лечу, что мне там делать?! — кричал он.

— Так положено, — уговаривал его Колодин, — это наш долг, даже если не летим. Ну что поделаешь, Валера, такая штука жизнь!

Кубасов все-таки появился, но напряжение не спадало и витало в воздухе на протяжении всей подготовки к полету. Оба экипажа состояли из мужественных, выдержанных мужчин, прошедших годы тренировок, но нервы сдавали даже у них. Первым было до слез обидно, что столь близкая мечта вдруг ускользнула в последний момент. Они готовились с таким энтузиазмом: каждый шаг, каждое упражнение, каждый опыт — представляли, как будут выполнять их на станции. Они горели этой мечтой, они были уверенны, что полетят… Вторым же, с одной стороны, было неловко перед товарищами, а с другой — трудно сдержать радость от столь неожиданно выпавшей возможности осуществить сокровенное. Счастье распирало их изнутри и выливалось наружу. То, к чему они так долго шли, наконец-то становилось реальным. Ну а в дополнение к мечтам еще и мраморная лестница Кремлевского Дворца под музыку Глинки и Звезды Героев Советского Союза.

В руках все трое отправлявшихся в космос держали букеты красно-белых роз с алой стрелой гладиолуса, и лишь у Пацаева гладиолус был кроваво-красный Волков, в белой рубашке и черном приталенном костюме, с двумя орденами по разные стороны от ворота, ослепительно улыбался, позируя фотокамерам. Командир экипажа предпочел строгому костюму военную форму и фуражку — в нем чувствовалась особая выправка. Пацаев же выбрал нечто среднее, облачившись в бежевые брюки и черную вязаную кофту поверх белой сорочки. Они стояли на фоне ракеты такие разные и по внешности, и по характеру, и по отношению к происходящему, но все же они были единым целым, сплочённым экипажем, готовым к полету на орбитальную станцию.

Напряжение последних суток обрушивалось лавиной, Добровольский сильно нервничал перед ответной речью, которой завершался митинг. Да и неудивительно, ведь обычно на таких мероприятиях собирались только причастные к подготовке ракеты, а тут — тысячи наблюдателей. Таких массовых проводов стартовая площадка еще не видела.

Георгий Тимофеевич откашлялся и начал:

— Когда я ехал сюда, я приготовил речь. Но теперь, увидев ваши улыбки и теплые глаза, я просто скажу вам: дорогие товарищи и друзья, огромное спасибо за самоотверженный труд. Мы не пожалеем сил, сделаем все, чтобы выполнить задачу.

Толпа взорвалась оглушительными аплодисментами, а по степи потекла торжественная мелодия государственного гимна Советского Союза. На глаза Владислава Волкова наворачивались слезы, а внутри все пылало от гордости и мыслей о Родине. Он думал о ней, не как о стране, а как о родном и бесконечно дорогом человеке, для которого он был готов на все, даже пожертвовать собой. «Какое это огромное счастье знать, что тебя признают достойным представлять такой народ, что тебе вверяют свой труд, свои помыслы и надежды многомиллионное братство людей, объединенных дорогим и самым священным понятием — твоя Отчизна», — размышлял он про себя, пытаясь заглушить слезы счастья.

По решению комиссии старт был назначен на 6 июня в 7:57 по московскому времени.

Устроившись в ложементе, Добровольский проверял аппаратуру и привязные системы кресел. Затягивать пока было рано, космонавты оставили их с небольшой слабинкой. Экипаж отправлялся в космос без скафандров. Полетные костюмы, на ногах мягкие, типа «борцовок», черные туфли и белоснежные шлемофоны на голове. Еще по личному указу Королева, семь лет назад, скафандры отменили для экономии места. А как же иначе? Американцы запустили трехместный корабль, СССР тоже должен был показать, что не отстают. При отсутствии скафандров в двухместный «Союз» как раз и помещалось три космонавта. Несколько пусков с тремя космонавтами уже было успешно совершено, да и разве можно сомневаться в советских конструкторах? Надежность космического корабля — сто процентов.

Медленно закрывается технологический люк и на несколько секунд в корабле воцаряется темнота. Виктор Иванович включает светильники внутреннего освещения, и космонавты остаются совсем одни: внизу Земля, вверху космос, а они где–то между.

Стартовая площадка потихоньку начала пустеть: одни отправлялись на командный пункт, другие — на наблюдательный. В бункере полным ходом шла работа. По радио объявили тридцатиминутную готовность.

«Тридцать минут» — радостно пульсирует каждый капилляр, каждая клеточка. Всего только тридцать минут осталось. Как же это мало и одновременно, так много. Всего только тридцать минут отделяет космонавтов от исполнения мечты. Теперь действительно пора потуже затянуть привязные системы кресел.

— Янтарь, я Заря. Как слышно? — затрещал голос космонавта Алексея Елисеева из Центра управления полетами.

— Заря, я Янтарь-1», — ответил Добровольский, — слышу хорошо. Все нормально. К полету готовы.

— Янтарь, звонили из ЦК КПСС, пожелали счастливого старта и полета, а также благополучного приземления на советской земле. Товарищ Брежнев рассчитывает на вас, не подведите!

— Заря, я Янтарь–2, — радостно воскликнул Волков, — спасибо за добрые слова!

Стрелка секундомера неумолимо отсчитывала последние мгновенья.

— Внимание: минутная готовность!

Все взоры на космодроме устремились к ракете, с которой уже были сброшены объятия ферм обслуживания. А с главного пульта управления в бункере раздался строгий голос ответственного за полет. За его спиной стояли министр Афанасьев и недавно прилетевший маршал Крылов.

— Ключ на старт!

— Есть ключ на старт! — ответил оператор.

Все затаили дыхание в ожидании глухого грохота и клубов дыма, которые вот-вот разлетятся из-под ракеты. Воздух вибрировал, словно был наполнен какими-то мелкими жужжащими существами. Последние томительные секунды ожидания, и вот наконец-то разнеслось громогласное:

— Подъем!

Из сопел двигателей вырвалось ослепительное пламя, а грохот стал таким мощным, что заполнил все пространство.Гигантская ракета оторвалась от земли и взмыла ввысь, оставляя за собой шлейф яркого пламени, затем легко вспорола облака, и те, будто недовольные таким нежданным вторжением, быстро за ней сомкнулись. Гул постепенно затих, и на площадке воцарилась тишина. Ощущения, словно какая-то неведомая сила вдавливает тело в ложемент, так что невозможно пошевелить ни рукой, ни ногой. Ракета взмыла ввысь, оставляя лишь шлейф яркого пламени, а затем вспорола облака и те, потревоженные и недовольные таким нежданным вторжением, сомкнули за ней свои белоснежные объятия. Гул потихоньку затих и на площадке воцарилась тишина.

А внутри корабля три космонавта в своих капсулах тряслись от вибрации. Перегрузки росли, тела неумолимо продолжало вдавливать в ложементы. Точно по расчету выключились двигатели и на мгновение показалось, что все вдруг замерло. Но, вот мощными толкателями корабль отделился от последней ступени ракеты–носителя и капсула начала медленно, но беспорядочно вращаться. Ощущения, словно висишь вниз головой и горизонт Земли плывет где–то далеко внизу, а затем прозвучал хлопок, и в кабине вдруг стало тихо и светло.

Владислав отстегнул плечевые ремни и прильнул к боковому иллюминатору. Пироболты срабатывают глухим ударом и в тот же миг под действием пружин разворачиваются друг за другом панели солнечных батарей и звенья антенн.

— Мы на орбите! — радостно восклицает Волков.

— Ребят, вы как? — поинтересовался Добровольский.

— Да вроде ничего, — подмигнул Пацаев, — в центрифуге трясли сильнее.

— А у меня такие ощущения, что голову прям хочет кто-то вытянуть из шеи, чувствую, как мышцы подбородка напряглись и не расслабляются.

— Подожди, сейчас покажется, что за тянущейся головой последуют и внутренности, — усмехнулся Волков. — У меня то же самое было, когда я в первый раз летел. Зафиксируйся в кресле, тогда эффект ослабнет.

— А я никак не могу привыкнуть к своему телу, — заметил Пацаев, — будто оно совсем не мое, какое-то другое, удивительно. Иначе двигаются руки, по-другому — ноги, все это так непривычно. И невесомость подкралась как–то незаметно, я ее сразу и не почувствовал даже.

— Это потому, что при тренировках на Земле она наступает очень резко и ты долго к ней готовишься и ждешь, что вот–вот она настанет, волнуешься, а на орбите этого чувства нет, более плавно она приходит.

— И до сих пор не верится, что все происходит с нами наяву! — улыбнулся Добровольский.

Волков и Пацаев медленно освобождались от привязных ремней и выплывали из своих ложементов.

— Ой, — воскликнул Виктор Иванович.

—Ты чего?

— Когда вылезал, показалось, что я корабль качнул. Знаешь, как будто идешь вдоль лодки, болтающейся на волнах.

— Это иллюзия, — подмигнул Вадим, — привыкнешь. Сам подумай, разве можно одним незначительным движением раскачать такую многотонную машину, как «Союз»?

Волков направился в орбитальный отсек и по пути лихо сделал несколько закруток и кувырков в воздухе, словно циркач на арене.

— Вадим, — окликнул его строго Добровольский.

Обернувшись, Волков заметил плывущий по направлению к нему бумажный пакет.

— Обижаешь, — сверкнул недовольно глазами Янтарь–3, — это когда в первый раз летишь, тогда подкатывает, а я уж тертый калач.

— За дело взялся великий комбинатор! — пошутил Пацев.

Добровольский лишь пожал плечами: — ну, не надо, так не надо.

С 15:40 6 июня до 1:30 7 июня космический корабль «Союз-11» совершал полет вне зоны радиосвязи с СССР, поэтому у экипажа было время немного отдохнуть. Все бортовые системы работали штатно, самочувствие космонавтов тоже начинало приходить в норму, организм адаптировался и привыкал к состоянию невесомости. Можно было расслабиться, не боясь, что в эфир ворвется ЦУП, а то и кто-нибудь из Москвы.

Стыковка была запланирована на 7 часов 55 минут 30 секунд 7 июня. Добровольский с Волковым спали вниз головой в спальных мешках в орбитальном отсеке, Пацаев же расположился поперек сидений в спускаемом аппарате. Поспали всего часа три, но чувствовали себя бодро. Перевернувшись с головы на ноги, Георгий посмотрел на Волкова и засмеялся.

— Ну и морда у тебя — как у бульдога!

— У тебя не лучше, поверь мне, — подмигнул Вадим.

— Надо протереться влажными салфетками, может тогда лучше станет? А то нам еще перед ЦК КПСС выступать с докладом. Представляешь, с такими шайбами засветимся?

— Давай вначале Витю разбудим, — предложил Волков, — а уж потом все и умоемся.

Потревоженный Пацаев недовольно зевнул, окинул взглядом сначала одного космонавта, потом другого и вдруг рассмеялся:

— Неужели у меня такая же морда!

— Даже не сомневайся, — подтвердил Добровольский, — держи салфетку, как самочувствие?

— «Бонжур! – пропел Ипполит Матвеевич. «Бонжур» указывало на то, что Ипполит Матвеевич проснулся в добром расположении. Сказанное при пробуждении «гут морген» обычно значило, что печень пошаливает, что пятьдесят два года – не шутка и что погода нынче сырая», — процитировал Виктор Иванович обожаемых Ильфа и Петрова.

Георгий Тимофеевич разразился задорным смехом и сунув Пацаеву влажную тряпочку, включил музыку. Из динамика полился раскатистый голос Лещенко «Не плачь девчонка».

— Ну что, Витя, — обратился Добровольский к «умывшемуся» Виктору Ивановичу, — небось никак не можешь дождаться, когда наконец твои руки коснутся звездного телескопа?

Обычно грустное лицо Виктора Ивановича при упоминании об «Орионе» расплылось в теплой улыбке, и он довольно подмигнул командиру экипажа:

— Мечтаю понаблюдать за созвездием Южного Креста, а то в наших северных широтах его никогда не видно.

— Представляешь, будешь первым из землян, кто вел наблюдение за звездами из космоса!

— Станция! — воскликнул Волков, глянув в иллюминатор.

И все трое прильнули к плотному стеклу круглого окошка. «Салют» мерцал в солнечных лучах, словно маленькая звездочка. Она была настолько яркая, что отличить ее от обычных звезд не составляло труда. Но чем ближе корабль подлетал к станции, тем больше звездочка разгоралась и превращалась в гигантскую стрекозу с распахнутыми крыльями, в виде массивных солнечных батарей.

В 7 часов 26 минут на связь вышел ЦУП:

— Я Заря. Янтарь, как слышите? На связь!

Волков сориентировался незамедлительно и начал докладывать, хотя это входило в обязанность командира экипажа. Георгий бросил недоуменный взгляд на Вадима, но подступающая дурнота и головокружение останавливали его от выяснения вопросов субординации. Волков лучше адаптировался в условиях невесомости, казалось, что он не испытывает никакого дискомфорта вообще.

— Говорит Янтарь-2. У нас все в порядке. Работаем по программе. Прошел радиозахват. Идет автоматическое сближение. На 7 часов 27 минут дальность 4, скорость 14.

— Вас поняли. Все нормально, продолжайте доклады.

В ЦУП напряжение чувствовалось сильнее чем в «Союзе». Все лица были прикованы к экрану монитора. Собравшиеся неотрывно следили за сближением, затаив дыхание. Одной из главных задач, поставленных перед космонавтами, была именно штатная стыковка и обязательно переход на станцию «Салют». После неудачной стыковки «Союз-10» многие опасались, что сейчас может случиться то же самое. Тогда кто-то из экипажа забыл отключить систему коррекции и автоматически запустились корректирующие двигатели, так что в результате корабль оказался сцепленным, но не стянутым со станцией. Стыковочный узел «Союза» сломался, и экипаж не мог ни перейти на станцию, ни отстыковаться и улететь обратно. Оставался запасной вариант — попросту отстрелить стыковочный штырь при помощи пиропатронов, но тогда никакой другой космический корабль уже не смог бы пристыковаться к станции и «Салют» был бы потерян для СССР, даже не начав функционировать. После долгих консультаций в ЦУП решили попробовать установить перемычку в одном из электроприборов и попытаться открыть замок. Спустя несколько мучительных часов эта идея сработала, штырь удалось освободить и отстыковаться. Но было и хорошее в том неудачном запуске, «Союз-10» произвел первую в мире ночную посадку на земную поверхность.

После этого стыковочный узел неоднократно дорабатывали и испытывали, но сейчас волнение в ЦУП все ж ощущалось немалое. В зале стояла мертвая тишина, прерываемая лишь радиоэфирами с космонавтами.

— Янтарь, я Заря, ответьте, не слышу вас.

Тишину взрывает задорный голос Волкова.

— Дальность 300, скорость 2. Наблюдаю станцию. Идет выравнивание по крену. Очень хорошо виден конус и ловушка. Выравнивание по крену закончилось. Включаем ручное причаливание.

— Янтари, внимательно осмотрите стыковочный узел, — дает указание ЦУП.

— Вас поняли. Дальность 20, скорость 0,2. Корабль ведет себя устойчиво. Идем на стыковку!

«Союз» ушёл из зоны связи, и вновь воцарилась немая тишина, мучая всех присутствующих томительной неопределенностью.

— Следующий виток только в 8:56, — произнес оператор.

Кто-то вышел покурить, кто-то — просто проветрить голову, но основная масса продолжала следить за пустым монитором. Да и те, что отошли, старались глотнуть свежего воздуха и бегом обратно, чтобы ничего не пропустить. Как же медленно тянется время ожидания, особенно когда чувствуешь себя абсолютно беспомощным и ничем не можешь помочь экипажу!

Космонавт Елисеев не выдержал и, не дожидаясь выхода на связь из космоса, прокричал:

— Янтари, я Заря, на связь!

Но ответа не последовало.

Елисеев не унимался и вызывал вновь и вновь.

— Есть телевидение! — раздается возглас оператора. — Стыковка прошла! Картинка отличная.

— Янтари, пятый раз вызываю. Почему молчите?

— «Заря, докладываем: стыковка прошла без колебаний, стягивание закончилось. Режим выполнен! Проверяем герметичность стыка. Выравниваем давление. Дальше работаем по программе. Открываем люк из спускаемого аппарата в бытовой отсек. Переходим в бытовой отсек. Все в норме.

Зал ЦУП зашумел, словно летняя листва под напором ветра. Волна напряжения начала медленно откатываться назад: стыковка прошла штатно.

— Да, подождите вы! — осадил всех Елисеев. — Пусть вначале на станцию перейдут! А то сглазим!

Зал тотчас же затих, и лавина нервного ожидания снова накрыла с головой.

— Заря! У нас все нормально, — наконец донеслось из космоса, — мы сидим в спускаемом аппарате. Все давления в норме. Разрешите открыть переходной люк.

— Открытие люка разрешаем!

И снова связь оборвалась. В ЦУП все прекрасно понимали, что вот в эти самые минуты идет исторически важный момент перехода экипажа на станцию, но ближайшие полтора часа они могут только догадываться, как все происходит на самом деле, ведь до нового витка связи еще больше часа. А вдруг люк не откроется? А что, если на станции задымление? Или стыковочные узлы негерметичны?

— Витя, открывай люк, — скомандовал Добровольский.

Пацаев осторожно ощупал крышку и крутанул.

— Сухой.

— Так, теперь медленно отворачивай пробку на один-два оборота и быстро к нам в бытовой отсек.

Добровольский с Волковым ждали там затаив дыхание. Сердце бешено стучало в груди. Пацаев не появлялся.

— Вить, ну что там? Шипит.

— Чуть-чуть, не сильно, — отозвался Янтарь-3.

— Ты еще на оборот отверни медленно и прислушайся.

— Затихает, — сообщил Пацаев.

— А теперь крутани сильнее и быстро к нам.

— Янтарь-2, выравнивай давление.

— Принято.

В люке бытового отсека показался Виктор Иванович. Они закрыли створку и молча, сдерживая дыхание, отсчитывали три минуты.

— Давление в норме, — бросил Волков.

— Давай, Вить, лети открывай и возвращайся докладывать, что там на станции.

Пацаев скрылся в переходном отсеке.

— Внимание. Начинаем сеанс связи пятого суточного витка.

— Янтари, как слышно? На связи?

— Заря, это Янтарь-1, слышим вас, — ответил Добровольский.

Несмотря на всю сложность самого ответственного момента, в Кремле, не дождавшись новостей, решили сами вклиниться в переговоры космонавтов с ЦУП.

— Янтари, «Первый» через минуту будет на связи.

— Заря, подождите, — перехватил инициативу Волков, — «Третий» — в «Салюте». Не мешайте пока. На станции сильный запах гари.

Министр Афанасьев, разрываясь между ЦУП и товарищем Брежневым, пытался оттянуть доклад на следующий виток связи, давая космонавтам возможность разобраться в ситуации.

— Янтари, включите в «Салюте» регенераторы. Связь кончается, — сообщили из ЦУП, — потом принюхайтесь: все должно быть нормально.

— Ребят, запах жуткий, попробую в маске обследовать оборудование и выяснить, в чем причина, — бросил Пацаев и уплыл в люк.

Добровольский с Волковым остались в «Союзе». Ожидание в космосе было не менее томительным, чем на Земле. Они листали инструкцию, нервно бегали глазами по печатным строчкам в поиске прописанных вариантов решения проблемы. И только шелест страниц нарушал повисшую тишину. Добровольский заметил движение у стыковочного люка и поднял глаза. Виктор Иванович спокойно плыл обратно к экипажу весело насвистывая под нос «Синий платочек» Клавдии Шульженко.

— Ну что там? — бросил нетерпеливо командир.

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели, — доложил Пацаев, прервав свою песню, — включил установку очистки воздуха и освещение. Заменил два сломанных вентилятора, но боюсь, что на полную регенерацию уйдет не меньше двадцати часов.

— Ничего, переночуем сегодня в корабле, — кивнул командир экипажа.

На следующем суточном витке космонавты читали доклад для ЦК КПСС прямо у входа в орбитальную станцию. И только когда все формальности были соблюдены и довольная Москва вышла из радиоэфира, можно было наконец расслабиться.

Один виток связи сменялся другим. Радость на Земле от звонких голосов космонавтов сменялась мучительным ожиданием. И вдруг на мониторе появились фигуры оживленно переговаривающихся внутри станции Пацаева и Волкова. Зал ЦУП взорвался аплодисментами, тут уж сдержаться было невозможно. В овациях выплеснулось и все напряжение последних часов, и облегчение, что все прошло штатно. Гул оваций сквозь мониторы проскользнул на станцию «Салют», и космонавты обернулись и помахали в ответ землянам.

— Янтари, я Заря! Вы первые в мире космонавты на первой пилотируемой орбитальной станции. Мы вас поздравляем! Разрешаем пообедать и отдохнуть. А завтра начнем выполнять программу.

Очередной виток связи закончился.

После отчета Госкомиссии, где было решено, что помощь Земли на ближайшее время больше не требуется, зал Центра управления начал пустеть. Измученные бессонной ночью сотрудники разбивались на команды по интересам и отправлялись в ближайшие столовые, рестораны, гостиницы, а кто и на пляж — отмечать успешную стыковку и переход экипажа на станцию. Крымское побережье гудело словно улей в погожий день.

И вот размеренное течение для 7 июня взорвалось волной ликования всей страны.

Из каждого радиоприемника, из каждого голубого экрана летело радостное известие:

— В 10 часов 45 минут по московскому времени после успешно выполненной стыковки транспортно-космического корабля «Союз-11» с научной станцией «Салют», которая была выведена на орбиту 19 апреля 1971 года, экипаж корабля перешел в помещение станции. Впервые решена инженерно-техническая задача доставки экипажа транспортным кораблем на борт станции — спутника Земли. Ура, товарищи!