Прагматичные гости, или поворот оверштаг

12 апреля 1854 года, раннее утро, около 3 часов. В восточной части Чёрного моря.

Мустафа Чавушоглу был крайне доволен собой и сложившимися обстоятельствами. Он уже около тридцати лет занимался поставкой «живого товара» на невольничьи рынки северной части Османской империи. И всё это время ему приходилось сталкиваться с постоянной опасностью со стороны флотских и сухопутных дозоров. Но с тех пор, как гяуры сцепились между собой, и часть из них стала хоть как-то поддерживать правоверных, дела у Чавушоглу пошли в гору. Под прикрытием мощнейших эскадр он, как и другие подобные лица, мог теперь свободно заниматься своим излюбленным делом. «Подольше бы продолжалась эта война, а ещё лучше – окончилась бы она нашим решительным успехом», мечтательно думал коммерсант.

Тем временем фелюга с верной командой находилась уже совсем близко от того места, которое было назначено заранее с доверенными людьми на берегу, когда случилось нечто непонятное. Внезапно спокойное доселе море словно подпрыгнуло, заходило ходуном. Продолжалось это совсем недолго, всего несколько мгновений, а затем постепенно сошло на нет. Но зато вдалеке, где-то в стороне, появились странные огни… или не огни, но, в общем, на берегу откуда-то исходил довольно яркий свет.

От волнения Мустафа даже втянул носом. Однако обоняние не предвещало ничего такого уж грозного и страшного. Правда, в том месте, куда они прибыли, почему-то не ждал их никто, хотя бухта оставалась всё такой же тихой и укромной. Поэтому команда «торговцев», коротко обменявшись недоумёнными возгласами, двинулась вперёд. В ту сторону, где самый зоркий из них всех, Селим, вдруг углядел какие-то темнеющие строения… но не к ним самим, а чуть в сторону.

- Может быть, мы ошиблись и причалили не там, где надо? – вслух произнёс один.

- Похоже на то, – откликнулся Чавушоглу. В этом сумраке порой сбиться очень легко…

И он оказался прав. Действительно, они приплыли совсем не туда, куда собирались...

Убедиться в своей ошибке контрабандистам пришлось самым что ни на есть грубым образом. Патрульные с ближайшей заставы к тому времени заметили уже незнакомцев, высадившихся на берег с лодки, не несущей опознавательных огней. Тому, кому нечего скрывать, незачем вот так пробираться скрытно, ночью, обходя пограничные заставы. Честный человек отправится днём, в положенные часы работы пунктов досмотра – что по воде в порт, что по суше через дорогу.

Пройдя всего шагов сто, шайка внезапно оказалась ослеплена, ей даже показалось, что вокруг вспыхнуло яркое солнце. Лучи прожекторов позволили пограничникам выиграть драгоценные секунд десять, окружить и изолировать значительную часть банды друг от друга. Те, кто первыми пришли в себя и попробовали махать острыми железками, оказались ранены сразу же.

Правда, настоящим сюрпризом для патруля стала фелюга, которую использовали нарушители. Всё-таки даже в такой дыре, как север и восток Турции, столь примитивные лодки не использовались уже очень давно, в том числе и «рядовыми» преступниками. А применять их для шпионской или диверсионной акции – нонсенс вдвойне, для этого точно нашёлся бы транспорт гораздо лучше. Старший тревожной группы терялся в догадках, что это значит, и почему задержанные смотрят на них не только со страхом и ненавистью (что было бы вполне понятно…), но ещё и, в первую очередь, с недоумением.

В 03:40 захваченных доставили на заставу, а около вытащенной на берег фелюги выставили караул – с приказом как стеречь лодку на всякий случай, так и предотвратить возможные новые вылазки. Впрочем, допрос пленных не дал какого-то определённого результата, и только ещё больше запутал дело – те несли всякую околесицу, одновременно отрицая, конечно, всякую свою вину. Сразу после доклада о результатах разбирательства пришёл приказ – срочно отправить задержанных в управление МГБ.

- Мда, судя по всему, дело действительно серьёзное развивается, иначе бы просто в погранкомендатуру забирали – пробормотал командир заставы капитан Рукавишников. Впрочем, офицер сразу выбросил это соображение из головы, так как появились иные заботы. Следовало немедленно подготовить официальное сообщение о происшествии на имя начальника погранотряда. Вдобавок, внезапно стало светать – слишком рано для 18 ноября 1949 года, да ещё и начиналось неожиданное потепление.

Капитан начал писать: «18.11.1949 года в 03:15 в безымянной бухте патрулём была замечена и захвачена группа неизвестных лиц числом 6 человек, самовольно высадившихся с примитивного судна с косыми парусами, не имевшего опознавательных знаков. У задержанных изъяты: холодное оружие – 6 кинжалов из низкокачественной стали, огнестрельное оружие – 2 однозарядных пистолета с кремнёвыми замками. Пленные утверждают, что являются подданными султана Османской империи, что вышли из окрестностей Трабзона 10 апреля 1854 года, и что должны были встретиться с неустановленными сообщниками, с которыми заранее договорились о передаче рабов. Каких-либо документов или записей не обнаружено».

Поставив точку и шлёпнув печать, Рукавишников передал документ своему заместителю, который должен был передать его лично в управление. Затем начальник вернулся к своим обычным делам – требовалось составить ещё несколько других документов, а также распорядиться об отправке новых дозоров, чтобы они сменили предыдущие. Капитан взглянул на часы и поморщился, как от зубной боли – стало намного светлее, чем в середине ноября должно быть в районе пяти часов утра.

Внезапно тарахтение грузовика во дворе сменилось какими-то криками, началась возня и беготня. Выглянув туда, командир заставы увидел, что задержанные, вместо того чтобы залезать в кузов, как положено, упираются, несмотря на то, что им уже угрожают оружием. До него донёсся истошный вопль: «Шайтан!». Затем двое вырвавшихся, среди которых был и Мустафа Чавушоглу, упали на колени. Даже остальные, кто не мог этого сделать, начали синхронно с ними громко тараторить: «Би-сми-Лляхи, таваккальту ‘аля-Ллахи, ва ля хауля ва ля куввата илля би-Ллях» («Во имя аллаха, я уповаю на аллаха, и нет силы и мощи, кроме как в аллахе»).

Видя, что происходит что-то не то, капитан вышел быстрым шагом во двор и стал расспрашивать пленных: в интересах службы он как раз изучал турецкий. Выяснив сразу же, в чём дело, раздражённо мотнул головой, а потом распорядился:

- Ладно. Пилюгин! Раз эти ненормальные не хотят ехать на грузовике, перегоните их пешим порядком. Ещё не хватало потом с их художествами разбираться.

Сержант, которому всё это было сказано, только пожал плечами и принялся выполнять приказ. Идти пешком турки с видимым облегчением согласились, однако по пути вновь начинали громко бормотать своё «бисмиллях» при виде каждого встречного автомобиля или мотоцикла.

Когда они добрались, наконец, до управления, дежурный с видимым неудовольствием заметил:

- Ну, где вас столько времени носило? Тут весь Краснодарский край на ушах стоит, не то что мы, собираются военное положение вводить…

Лицо сержанта вытянулось:

- Что, нападение, опять?

- Да никто ничего не знает, все бегают и мечутся! Через десять минут назначено срочное совещание, но что именно на нём будут обсуждать, неясно.

Затем дежурный оглянулся, увидел, что никого рядом нет, и вполголоса заговорил:

- Никакой связи со столицей нет. Даже по ВЧ. А заставы на юге сообщают какую-то ахинею, что перед ними якобы другая местность теперь. И что их уже несколько раз пробовали атаковать в разных местах какие-то типы с древними карамультуками.

- А отчего это сюда сообщают, а не в Генштаб…, спросил было сержант, но затем осёкся. В самом деле, если никакой связи с центром нет, поневоле будут военные пытаться узнать всеми способами, ото всех, что произошло.

10:15.Командующий Воронежским военным округом генерал-полковник Шумилов никогда не был настолько потрясён. Ни когда в марте 1917-го шёл в бой во Франции в составе Кременчугского полка, ни в следующем, 1918-м, когда отступал к Перми, ни за шесть месяцев на юге Сталинграда. Потому что всякий раз прежде обстановка могла быть насколько угодно угрожающей, даже могла быть прямая угроза собственной смерти… но это было хотя бы понятно. Вот враг, которого надо бить, вот свои силы, которые должны это делать. А сейчас – творилось нечто несусветное.

На столе командующего лежали несколько пакетов с приказами, запросами... Адресованы они были не ему – а в Крым, людям, о которых он разве что в трудах по военной истории читал. Только что практически, четверть часа назад, эти бумаги доставили срочно вылетевшим самолётом, и что с ними делать, генерал-полковник не понимал. Но вдруг пришла спасительная мысль, за которую он и ухватился.

- Будем действовать пока, как окружённая, отрезанная армия – сама собой вырвалась фраза.

Тем временем, пока военные и органы государственной безопасности пытались восстановить контроль, у периметра перемещённой зоны люди пробовали понять сами, что произошло. И порой им приходилось разбираться с обстоятельствами весьма неприятными, даже трагичными…

18 ноября 1949/ 12 апреля 1854 года. Станция Шаршки Липецкой области (близ одноимённой деревни).

Ранним утром сюда сбежались практически все местные жители. И было отчего – внезапно раздавшийся жуткий грохот не расслышал бы только абсолютно глухой. Один из скорых поездов, который должен был проследовать небольшую станцию без остановки, не успел затормозить, когда машинист увидел, что впереди внезапно кончились рельсы. Теперь приходилось – по мере своих сил и разумения – оказывать помощь пострадавшим.

Конечно, кто-то побежал звонить по единственному имевшемуся телефону… но пока ещё поддержка придёт, пройдёт, ещё около часа, наверное. А пока – приходилось самостоятельно разбираться с проблемой. Стонущих, окровавленных и побитых пассажиров, проводников принимали и отводили в сторону, промывали и обрабатывали раны. Местный фельдшер очень скоро израсходовал весь имеющийся запас перевязочных материалов. Поэтому пришлось наскоро рвать на лоскуты и ленты одежду, ткань…

Внезапно кто-то вспомнил о другой возможности – о расположенном недалеко аэродроме сельхозавиации. Туда срочно покатил на своём мотоцикле участковый, и спустя ещё полчаса первый экстренно вылетевший самолёт забрал нескольких наиболее «тяжёлых» раненых. С ними на борту он и отправился далее в ближайший районный центр: для полёта до крупных городов не хватило бы горючего. Минут через десять после этого на дороге послышались и первые сирены.

Не успели ещё кареты скорой помощи отъехать достаточно далеко, как прибыли совершенно новые действующие лица. С севера подкатили один за другим два обоза. В первом из них, следовавшем из окрестностей Нижнего Новгорода, везли кожаные сапоги, заказанные для действующей армии, а в другом – шло несколько телег с кирпичом и алебастром. Чуть позже, в половине седьмого утра, подкатила повозка с чиновником консистории, которого из Ярославской губернии переводили в Харьковскую. Все эти люди, въехав на неведомую и непонятную землю, остановились в растерянности, не зная, что делать дальше – то ли продолжать путь, то ли возвращаться назад, то ли ещё что.

12 апреля 1854 года. Около 11:30.

Генерал-полковник Шумилов только что завершил очередной телефонный разговор с командованием другого «уцелевшего» военного округа, и облегчённо выдохнул:

- Во всяком случае мы не одни. И никто нас пока не атакует, что уже хорошо. Значит, будет время разобраться обстоятельно во всех деталях.

Но долго размышлять на эту тему ему не пришлось. Уже на 11:40 было назначено экстренное совещание между всеми руководителями перемещённых территорий. Все прежние рутинные заботы и решения, естественно, отставили пока на второй план; к тому времени, обобщив собранные сведения, удалось выработать хоть какую-то чёткую картину происходящего – вокруг действительно 1854-й год. За эту новость ухватились как за соломинку: появилась определённость, пусть и самая минимальная. Осталось решить, что именно сделать дальше, какими должны быть хотя бы первые шаги.

Обсуждение шло, конечно, по радиосвязи, открытым текстом. Тратить время на шифрование и меры защиты, когда буквально секунды утекают, было попросту неприемлемо; перехватить. Когда руководитель Краснодарского исполкома Пантиков предложил ввести военное положение, поначалу другие собеседники пришли в замешательство – ведь это означало превысить свои полномочия, принимать такие решения вправе лишь высший законодательный орган. Пришлось срочно подключать к беседе нескольких региональных прокуроров, и те подтвердили, немного подумав: теперь, когда всё настолько сильно и круто изменилось, промедление попросту непростительно. Всё тот же Пантиков и вовсе заявил:

- Если всё вернётся «как было», как раз за бездействие могут и спросить со всей строгостью. Сейчас, когда никто ничего не понимает, нужно объяснить хотя бы самое главное. Плюс – прикрыть границы, чтобы из-за них никто не лез. А то это совсем не дело, если всякие сомнительные личности оттуда начнут шататься свободно у нас, станут грабить и людей похищать. А они станут, как только поймут, на какую «золотую жилу» наткнулись…

Далее разговор перешёл уже в гораздо более практическую плоскость. Решено было – как минимум в ближайшее время – название государства не менять, административных реформ и территориальных преобразований не проводить, потому как есть вещи гораздо более насущные. Только те части областей по периметру, которые переместились не целиком, присоединить к целостным административным единицам, чтобы не создавать лишней проблемы.

В качестве импровизированной «столицы» пока что решили использовать Ростов. Туда должны были переехать на время все главы областей и республика также командующие военными округами, оставив вместо себя своих заместителей. Согласились также, что этот импровизированный орган чрезвычайного управления будет действовать ровно до тех пор, пока не будут сформированы через обычную процедуру привычные структуры управления.

Военное положение решено было ввести на всей имеющейся территории, а вот комендантский час – только в 20-километровой пограничной полосе. Мобилизацию объявлять не стали; как заявил тот же Шумилов:

- Уже тех сил, которые есть, хватит, чтобы объяснить кому угодно вокруг, что мы невкусные и жевать нас не надо. И даже сами войска – если за ближайшие 48 часов не произойдёт ничего опасного – надо перевести обратно на постоянную боеготовность. Нет нужды их попросту перенапрягать.

Потом согласились ещё ввести временно карточное обеспечение товарами первой необходимости. Не только из-за самой по себе чрезвычайности обстановки, но и ради того, чтобы меньше использовать купюры. Ведь Гознак «выбыл в неизвестном направлении», и заменить его получится только через 3–4 месяца в лучшем случае.

Потом обсудили ещё короткое обращение, которое должно было объяснить случившееся. В сущности, там было всего два тезиса – первый про само сложившееся положение, а второй – про уверенность в том, что все трудности будут преодолены. Только добавили ещё фразу, что все законодательные нормы продолжают действовать.

Наконец, перешли к делам уже внешнеполитическим. Первоначально высказывались разные мнения, что же предпринять, но в итоге утвердили некую базовую доктрину из двух пунктов. Во-первых, решили не устанавливать контроля над какими-либо территориями соседних государств – и не только ради того, чтобы завоевать некое доверие, но и потому, что со своими бы землями управиться как-нибудь. Во-вторых, согласились, что надо придерживаться нейтралитета и не влезать во внешние конфликты, пока они не затронут союзную территорию или своих граждан напрямую.

Внезапно инициативу взял в свои руки глава Сталинградского обкома Гришин. Как руководитель ещё и строительства Волго-Донского канала, он настоял на том, чтобы сразу было понятно – предстоит продолжать стройку, заморозить её или вовсе прекратить. Довольно быстро пришли к выводу – каналу всё-таки быть, причём в первоначально запроектированном виде. И не только потому, что он был важен для перевозок, но и по целому ряду других причин. Этот водный путь позволял в перспективе наладить орошение засушливых земель, построить новую гидроэлектростанцию. Впрочем, едва ли не важнее было иное обстоятельство – успешное завершение проекта неизбежно сплачивало невольных путешественников во времени. И, наконец, оно являлось бы неоспоримым доказательством дееспособности страны, поднимало бы её авторитет – и внутри, и за границей.

Между прочим, именно в ходе этого обсуждения внезапно вспомнили об ещё одной проблеме. На строительстве того же самого канала занято было около 100 тысяч немецких военнопленных. Вставал вопрос – что с ними делать дальше? Не прямо сейчас, конечно, а со временем. Вернуть-то в Германию попросту невозможно, поскольку её нет. Возникшую дискуссию прервало внезапное замечание:

- А ничего с ними делать не придётся специально. Они и сами уезжать не станут просто так.

- Это с чего вы взяли?

- С того, что никто в здравом уме без причины весомой не отправится туда, где постоянно рискуешь подцепить холеру, тиф или ещё что-нибудь, например. А если и захочет кто – что ж, скорбные главою сами себе путь избирают.

- А то, что они знают и умеют?

- Неважно. Всё равно, ещё несколько лет пройдёт, пока строительство завершится. К тому времени подробности конкретных сражений или данные о тактике бомбового удара и так расползутся. К тому же всё, что они смогут (или с их помощью сумеют) создать на зарубежной промышленной базе, не представляет для нас серьёзной угрозы уже сейчас – и ещё меньше будет угрожать в дальнейшем.

Потом как-то сама собой встала отчасти похожая проблема. На перенесённой территории имелись тысячи военнослужащих, призванных из многих других местностей, которые были теперь неизвестно где. В итоге постановили – таких в первую очередь демобилизовывать (и, кстати, заодно поручить военным подготовить соответствующие новым условиям планы мобилизационного развёртывания), а дальнейшую их участь – передать в распоряжение территориальных военкоматов и местных властей. Похожим образом собрались решать и судьбы отбывавших наказание, кому уже некуда было бы после освобождения возвращаться.

Также на уровне районов и населённых пунктов предписали расселять и устраивать тех, кто не жил прежде на перенесённой территории – а просто приехал туда по служебным делам, личной необходимости, или вообще следовал транзитом.

И, уже около часа дня, подзатянувшееся совещание завершилось на подчёркнуто «международной» ноте. Точнее, на решении вопроса – как именно и с кем в первую очередь налаживать внешнеполитические контакты? Первым высказался командующий Северо-Кавказским военным округом генерал-полковник Трофименко.

- Никуда никакие делегации лучше пока не посылать, потому что в этом нет никакого смысла. Для всех «местных» мы пока никто, а у нас самих много неустройств имеется. Взять ту же границу новую на севере, западе и востоке хотя бы. Нужно её укрепить, явно обозначить, чтобы не было там проходного двора. Без этого – о каком же серьёзном государстве может речь идти? Да и с хозяйственными делами много чего сделать предстоит…

Гришин возразил:

- Но и без дипломатии тоже – в середине 19 века – нельзя считаться серьёзным государством?

В разговор включился Пантиков:

- Нет никаких целей у дипломатии прямо сейчас, вот в чём соль. О том, что из себя представляют страны остального мира в данный момент, и чего хотят их правительства, мы знаем чуть ли не лучше этих правительств – без всяких посольств. А добиться, например, официального отказа европейской коалиции от нападений на наши суда и прибрежные города будет гораздо проще, если слова на переговорах будут подкреплены фактами. А ещё лучше – непосредственными впечатлениями. Пусть приезжают и договариваются сами.

Его поддержал Шумилов:

- Согласен. Тем более что на ближайшие дни у нас всех и без того забот хватит. И, сверх того, пусть проявят заинтересованность местные тоже. Один из первейших законов переговоров – проситель сам себя ставит в слабую позицию. Нам это ни к чему.

Борисоглебское авиационное училище, 16:00.

Курсанты были, конечно, крайне ошарашены внезапно обрушившейся на них новостью. И – горячо обсуждали её, даже те, кто приехал издалека, и из-за случившихся событий лишился своего дома, родных, друзей… Предметом самых острых споров стало – мобилизуют ли их срочно, поставив «под ружьё», или, наоборот, станут распускать и сокращать, так как в новых условиях никакого смысла как будто пополнять авиацию не было.

- При том превосходстве, которое у нас теперь есть, - горячились одни – хватит и полусотни самолётов, чтобы полностью обеспечить безопасность. Пехота на грузовиках, танкисты и артиллеристы и без того куда подвижнее, чем любая иностранная армия.

- Да с чего вы взяли, что ВВС сокращать будут? – возражали им другие. – Наоборот, именно теперь «длинная и быстрая воздушная рука» нужна как никогда прежде. От такого не отказываются!

Точку в спорах в этот момент поставил вызов на общий сбор. Начальник училища Орлов не стал разводить церемонии, а коротко объявил лишь:

- Несмотря на невероятное происшествие, планы теоретической и практической подготовки остаются неизменны. Меня уже заверили, что необходимые для полётов ГСМ будут предоставлены в полном объёме, а в течение года максимум наладят выпуск недостающих запчастей и инструментов для обслуживания техники.

Двумя часами ранее, на военном аэродроме 34-й воздушной армии, который располагался в окрестностях Баку, споров не было. Там шёл на взлёт самолёт-разведчик, экипажу которого поставили задачу – осмотреть персидскую территорию по линии Баку-Тебриз-Мосул. Ранее вылетавшие на разведку борта добрались только до предместий Тебриза и сразу поворачивали назад. Теперь же командование распорядилось – так как обстановка стала гораздо яснее, и противодействия ПВО либо истребительной авиации ожидать не приходится, надо проникнуть заметно дальше, чтобы уточнить интересующие штаб детали.

Конечно, было бы ещё лучше, если бы можно было послать авиаразведку в район Басры, Дамаска или Бендер-Аббаса, например. Однако Ту-2Р, с его полной дальностью всего в 2000 километров, не смог бы вернуться из такого полёта. Поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть.

Сам рейс проходил спокойно и буднично – как только и может происходить перелёт военного самолёта, которому заведомо ничто не мешает. Выслушав доклад лётчиков и дождавшись проявления отснятых плёнок, командование воздушной армии стало сверять полученные данные со срочно доставленной из архива картой образца 1889 года (более старые не сохранились, но хоть что-то). Итоговый вывод был обозначен:

- Как минимум в радиусе 1000 километров на юго-запад действительно чистый XIX век...