Прах небес, ускользнувший между жизнями

Каменные ступени холодили подошвы, будто дышали старинной мудростью гор. Е Линь стояла у первой из них, и ветер, налетевший с перевала, поднял в воздух прядь её волос, тонкую, как дыхание утреннего пара. Она подняла взгляд — над ней громоздились своды облаков, из которых, казалось, вот-вот проступит силуэт феникса. Хребет Чжэнъян, суровый и молчаливый, глядел на неё с безмолвной требовательностью.

Она шагнула.

Камень под ногой был гладкий, будто полированный временем. Тело дрогнуло, но Е Линь не остановилась. Медальон в её ладони тёпло пульсировал, и от этой пульсации, едва уловимой, сердце её било чуть увереннее. В горле стоял горький дым ладана, обжигающий воспоминаниями.

– Твоё дыхание нестабильно, – сказал бы сейчас дед, наклонившись к ней у глиняного очага. – Полынь не проглочена, а пронесена. Вкус травы – это вкус твоей воли.

Она снова почувствовала его руки – жёсткие, тёплые, пахнущие корой и мазью. Мир тогда был простым: собрать «Звёздный Лотос» до восхода луны, проследить, как цвет лепестков отражается в воде, сварить отвар. В нём не было лестниц, врат, сект и титулов. Но теперь её путь начинался здесь – среди курильниц и бронзовых стражей.

– И зачем ты пришла? – Раздался голос сбоку.

Е Линь вздрогнула. В тени ближнего фонаря стоял мальчик, лет пятнадцати, в одежде из чистого льна с вышивкой облака на груди. Его волосы были зачесаны в высокий узел, лицо – тонкое, бледное, с насмешкой в глазах.

– Я? – Она взглянула на него прямо. – Я подаю прошение о вступлении.

– А, – он ухмыльнулся, скрестив руки. – С деревни, да? И хочешь вступить в Секту Чжэнъян?

Она не ответила. Только медальон сжала крепче.

– Думаешь, достаточно держать в руке побрякушку и смотреть в небо? Здесь не храм сельских предков. Здесь очищают ци до блеска. Мы не травники. Мы – наследники Дао.

– Я не ищу поблажек, – спокойно сказала Е Линь. – Моя алхимия спасала людей. Мой дед обучал меня чувствовать ци по стуку капель дождя в чашке. Если я не достойна, то уйду. Но пока я здесь – я иду.

Мальчик хотел что-то сказать, но остановился. Слова повисли в воздухе, как птицы, не решившиеся взлететь. Он смотрел на неё дольше, чем позволял устав общения, и затем отступил в сторону.

– Хао Сюань, – коротко бросил он. – Увидимся на проверке.

Е Линь кивнула и продолжила путь вверх.

С каждым шагом ветер становился чище, небо светлее. Сквозь облака пробился слабый луч солнца и скользнул по нефриту в её ладони. Медальон заискрился — и на миг ей показалось, что он светится изнутри.

«Ты рядом, отец. Ты видишь».

Она не знала, услышит ли её кто-нибудь. Но в её душе, среди беспокойства, разгоралась первая искра чего-то нового — не мести, не страха, а ожидания. Мир был велик. И она — в нём.

Ступени закончились внезапно — словно сама гора отказывалась вести дальше. Е Линь стояла, тяжело дыша, на площадке перед вратами, и сердце её, до того только учащённое, теперь застучало в горле. Перед ней возвышались Врата Чёрного Нефрита — исполинская громада чёрного камня с глубокими резьбами, изображавшими дракона, чьи глаза — инкрустированные жемчугом — светились изнутри ровным, жутковато-холодным светом.

Над вратами колыхался туман, скрывая верхушку резных створок, и казалось, будто ворота не имели конца, уходя в самое небо. По обе стороны стояли каменные тигры, полускрытые клубами ладана, и от них шло слабое, но ясное поле ци — не враждебное, но чуждое. Тело Е Линь дрожало. Ветер у подножия был мягким и живым, здесь же он стал резким, с металлическим отзвуком — будто сама секта выдыхала через камень.

Слева и справа от врат, как два вытесанных из тьмы обелиска, стояли стражи. Их доспехи были чёрными, словно выкованы из ночи, с тускло сверкавшими по груди узорами драконьих когтей. Ци, исходящая от них, была жёсткой, горячей, как лезвие, только что вынутое из кузнечного огня.

– Крестьянка с мечтами? – Сказал один, тот, у кого через щеку шёл белесый шрам. Голос его был низким, с ленивой усмешкой, но каждая нотка — как занозой.

– Я здесь для испытания внешнего ученика, – ответила Е Линь.

Голос дрожал лишь вначале, но она его поймала, сжала, как снадобье в ладони, и укрепила тоном.

Один из стражей шагнул вперёд. Его глаза скользнули по её запылённой мантии, по сандалиям, в которых прилипли камешки дороги, по её измождённому лицу… и остановились на медальоне в её руке. В этот момент Е Линь почти машинально сжала нефрит, ощутив, как от него идёт слабое, но устойчивое тепло.

– Рекомендация? – Хмыкнул второй страж.

Она развернула свиток.

– От Юнь Лина. Он… алхимик деревни Лунного Ручья. Мой дед.

Шрамоглазый взял свиток двумя пальцами, как берут засохшую траву. Его губы искривились.

– И что он здесь пишет… Тонкая чувствительность к травам… умение определять свойства по запаху… Отлично. Секта Чжэнъян как раз ищет тех, кто сможет распознать сорняк в отваре.

Второй страж молча взял свиток, пробежал глазами, ничего не сказал, но слегка кивнул. Е Линь заметила это — не как согласие, а как констатацию: она не опасна, но не настолько ничтожна, чтобы выгнать.

Ци между ними сменилась: давление усилилось. Покалывание пробежало по её меридианам, от грудной клетки до локтей, будто иголки пробовали её изнутри. Но она не сделала ни шага назад.

– Я не только собираю травы, – тихо сказала она. – Я умею сжигать яд.

– Сжигать яд? – Переспросил шрамоглазый, приподняв бровь. – Может, ты и демонов изгоняешь полынью?

Е Линь не ответила. Только вновь взглянула на врата.

«Они видят только пыль, но не корень. Пусть так. Пусть глядят сверху вниз. Я пройду, даже если каждый камень будет напоминать: ты не из их крови».

– Я докажу свою силу, – произнесла она вслух, не оборачиваясь.

Слова были лёгкими, почти выдохом, но они как будто сдвинули что-то в тумане.

Врата заскрипели.

Глубокий, гулкий звук прокатился по горам, отражаясь в далёких расщелинах. Камень под её ногами содрогнулся, и на миг показалось, будто сама гора отвечает этим скрипом — не одобрением, нет, но признанием: она услышала.

Двери медленно разошлись, открывая узкий проход внутрь, где воздух был иным — тише, суше, плотнее.

– Проходи, – сказал второй страж.

Голос был равнодушным. Но взгляд — уже внимательным.

Она шагнула.

Камень внутри был холодным, почти ледяным. Ладан стал гуще, а в воздухе появился привкус меди, будто от застывшей крови. Медальон в ладони вспыхнул теплом, как пламя, зажжённое в морозе.

«Я не стану из них. Но я стану сильной».

Шаг. Второй. Десятый.

За её спиной скрипнули врата, и звук их закрытия был похож на дыхание зверя — глубокий, окончательный.

Площадка перед Залом Внешних Учеников раскинулась между соснами, чьи узловатые ветви отбрасывали резкие, иссиня-чёрные тени на серые плиты. Воздух здесь был тише, чем у врат, но не спокойнее: он вибрировал — от ци, от ожидания, от желания быть выше. В центре площадки возвышался алтарь из белого нефрита, тонко сиявший, словно внутри него горело неостывшее утреннее солнце. Курильницы курились по углам — ладан вплетался в запах смолы, создавая аромат почти священный, но горький, будто воспоминание о чём-то утраченном.

Е Линь стояла на краю круга, немного в стороне. В её руке лежал свиток, другая сжимала медальон — он словно ожил в её ладони, пульсируя теплом. Её глаза скользили по другим кандидатам — по гладким складкам их шёлковых одежд, по широким поясам с тиснением клановых гербов, по уверенности, которая просвечивала даже в том, как они дышали.

– Смотри, она даже ханьфу нормальной не имеет, – раздалось справа.

– Крестьянка… ещё и с фениксом. Символы великого — на грязных руках.

– Может, она думает, что её медальон начнёт петь, когда алтарь коснётся её ци?

Смех был тихим, но острым. Он не ранил напрямую, но жёг, как уксус на свежей ране. Е Линь не ответила. Только встала ровнее.

«Их ци — острые, как ножи. Но трава не режет. Она прорастает».

Рядом с ней стоял другой — юноша, худой, с тёмными глазами, опущенными в землю. На нём была грубая одежда, будто сшитая из мешковины. Он казался ещё более неуверенным, чем она.

– Ты… тоже деревенский? – Тихо спросила она.

Он кивнул, не поднимая взгляда.

– Почему ты не смотришь?

– Если смотреть – заметят, – прошептал он. – А если заметят… могут вытолкнуть ещё до испытания.

– Если не смотреть – ты уже сам себя вытолкнул, – ответила Е Линь. – Бояться — значит отдать им своё дыхание.

Юноша вздрогнул, но на миг взглянул на неё. Его глаза были тёмными, но живыми.

Площадка вздрогнула.

Из-за алтаря вышел Чэнь Фан.

Высокий, как сосна, с лицом, вытесанным из тумана, и волосами, собранными в одну длинную косу, он двигался беззвучно, но каждое его движение будто откликалось в земле. Его аура — золотая, тяжёлая, как раскалённый металл, — разлилась по воздуху, и все, кто шептался, умолкли. Даже ладан дрогнул, отступив назад, как пепел от пламени.

– Тишина, – сказал он.

Слова были не громкими, но их вес упал на уши, как удар молота по металлу.

– Сегодняшнее испытание простое. Для тех, кто готов. И невозможное – для тех, кто пришёл с мечтами, но без корня.

Он подошёл к алтарю. Белый нефрит вспыхнул слабым светом, и на миг тени на площадке сместились, будто солнце колебнулось.

– В роще за северным холмом спрятан Огненный Корень. Кто сможет почувствовать его, вырвать из земли и выдержать обратную отдачу — тот достоин остаться. Остальные… – он оглядел собравшихся, взглядом — ледяным, как вершины Чжэнъяна, – …не заслуживают даже камня у входа в секту.

Глаза его задержались на Е Линь. Не враждебно — но оценивающе. Как алхимик смотрит на незнакомый отвар: не с интересом, а с сомнением.

– У тебя в руке медальон. И свиток. Думаешь, это достаточно?

– Думаю, – ответила она, – достаточно чувствовать ци. Чтобы быть рядом с травой, а не только с мечом.

– Тогда чувствуй. И докажи, – сказал он. – Или исчезни.

Он повернулся к остальным.

– Время пошло. Выходите.

Е Линь не двинулась сразу. Она посмотрела на алтарь. Его свет стал чуть тусклее, но внутри всё ещё сиял — не ради неё, не против неё, а просто потому, что нефрит дышал так же, как дышала земля.

«Если я могу чувствовать корень под камнем — я пройду. Я не нужна их клинкам. Я — росток».

Она сжала медальон, и на мгновение ей показалось, что внутри ожил голос отца: без слов, но с теплом.

Слабая голубая аура с золотыми искрами заструилась от её ладони. Её сердце билось, и ци текла, неровно, но живая — как ручей среди камней. И она шагнула вперёд.

Роща Духовного Пламени встретила Е Линь шорохами, словно знала её имя. Воздух был густой, почти вязкий — в нём витали смола, влага, зола, и что-то ещё, что невозможно назвать — живое дыхание леса, пронизанное незримыми нитями ци. Сосны, чёрные и древние, поднимались вверх, сливаясь с тенями скал, создавая лабиринт, где свет дробился и исчезал. Под ногами шуршали иглы и сухие листья, хрупкие, как пепел.

Она шла медленно, считывая рощу, как читала траву — не глазами, а кожей, дыханием, телом.

«Бояться — значит забыть, кто я».

Но всё внутри дрожало. Давление ци было иным: не как у стражей, не как у учеников на площадке. Оно было в самой земле. Оно поднималось с корней деревьев, вплеталось в воздух, просачивалось в кости.

Издалека донёсся рык. Глухой, низкий, как раскат грома, утонувший в тумане.

– Серый Волк Тумана… – прошептала она.

Тени зашевелились. В кустах вспыхнуло алое — два глаза, как капли крови на снегу. Они исчезли, но сердце Е Линь сжалось. От страха — и от осознания, что впереди будет хуже.

На мгновение она остановилась.

Вокруг вспыхивали ауры — жёлтые, синие, алые, как факелы в ночи. Потомки кланов, как кометы, рассекали рощу, вызывая колебания в воздухе. Их ци оставляла следы, затмевая всё вокруг, и голубая аура Е Линь с золотыми искрами почти растворялась среди них.

Она села на колени, уткнувшись ладонями в землю. Пальцы дрожали.

– Спокойно, – шептала она. – Спокойно, как у ручья.

Закрыла глаза.

«Почувствуй. Слушай. Не смотри».

Из груди струилась её ци — сначала неуверенно, как капли, падающие в пустую чашу, а потом ровнее. Она представила листья полыни, всплывающие в котле. Стебель Звёздного Лотоса, переливающийся под лунным светом. Как дед говорил: «Ты не ищешь — ты вспоминаешь».

И тогда пришёл отклик.

Слабая, но яркая нота — где-то ниже, под камнем. Ци откликнулась, вибрируя, словно зов. Она вытянула ладонь, позволив ауре коснуться земли. Тёплый импульс прошёл по пальцам.

– Там, – прошептала она.

Камень был мокрым от росы. Она отодвинула его, дрожащими пальцами разгребая мох и землю. Под слоем глины вспыхнул свет — багрово-золотой корень, излучающий жар. Тепло обожгло пальцы, но она не отдёрнула руку.

«Это он. Огненный Корень».

Она осторожно обнажала его, чувствуя, как жар проходит в кожу, будто корень дышал. В груди защемило от радости — и от страха: рык становился ближе.

Шаги.

Нет — не шаги. Мягкие, неслышные движения в кустах. Дыхание, как дым. Красные глаза снова появились — ближе. И с ними — Серый Волк Тумана.

Он был огромен. Мех, как пепел, глаза, как расплавленный янтарь. От его ци веяло холодом и силой — чуждой, дикой. Е Линь, сжав корень, отпрянула за ветви, прижавшись к стволу.

– Не двигайся, – прошептала себе.

Медальон в её руке тёпло вспыхнул, будто сердце отца сжалось рядом.

«Я не слабая».

Волк прошёл мимо. Его аура скользнула по ней, как мороз — по открытому телу. Её ци сжалась, но не дрогнула. Волк задержался, понюхал воздух — и ушёл, растворившись в рощи.

Е Линь не дышала.

Только потом позволила себе вдох — и выдох. Глубокий, резкий, живой. Её пальцы всё ещё обнимали корень, а в груди пульсировала одна-единственная мысль:

«Я справилась».

Она осторожно спрятала корень за пояс, сквозь ткань ощущая его жар — как пламя в ладонях. Потом поднялась и пошла назад — медленно, ступая так, будто каждое прикосновение к земле было благодарностью. Тень рощи отступала за её спиной, и в каждом её шаге звучало:

«Я — часть земли. Я — часть силы. И я не исчезну».

Площадка перед Залом Внешних Учеников теперь дышала иным светом. Солнце, коснувшись края гор, бросало длинные, будто вытянутые пальцы тени от сосен, и они ползли по серым плитам, словно старая память. Алтарь из белого нефрита сиял ровно, мягко, как лунный диск, вобравший в себя весь свет уходящего дня. Ладан в курильницах горел упрямо, и дым стелился по земле, закручиваясь вокруг ног, будто бы сама секта проверяла, кто достоин дышать её воздухом.

Е Линь шла медленно, но прямо. Ханьфу на ней была измазана пылью, подол запачкан землёй, пальцы — тёмные от сока Огненного Корня. Но в её походке была сдержанная гордость, как в ростке, пробившемся сквозь камень. Вокруг стояли потомки кланов — без пылинки на мантиях, с равнодушием в лицах и ослепительными аурами, что сияли, как острые клинки. Их присутствие было тяжёлым, как броня.

– Смотри, вернулась, – прошептал один, не скрывая насмешки. – Крестьянка с корнем. Может, она нашла его у себя в поле?

– Или вырастила заранее, – добавил второй. – Такие не ищут — такие просят.

Смех был тихим, но крикливым в её ушах. Е Линь не смотрела на них. Она смотрела на Чэнь Фана, стоявшего у алтаря, прямого, как древний меч, в чёрной ханьфу с золотой вышивкой по краям. Его аура струилась вокруг него, давя, как раскалённая сталь на холодный мрамор.

– Подойди, – сказал он.

Е Линь шагнула вперёд, вытянула руки. Корень — горячий даже теперь — лежал в её ладонях, будто сердце. Руки дрожали, но она не отводила взгляда. Чэнь Фан взял корень, и его пальцы, коснувшись её кожи, скользнули через её ци.

Жжение.

Мгновенное, острое, как игла в сердце. Её ци задрожала, но не рассыпалась. Вместо этого — вспыхнула, лёгкая, как голубой огонь, в центре которого сверкнули тонкие золотые искры.

Алтарь ответил.

Его свет усилился, мгновенно, будто на вдохе, и окружающий воздух наполнился звоном, едва слышным, но настоящим — как если бы горный родник запел сквозь камень.

Чэнь Фан приподнял бровь. Его глаза, тёмные и ровные, не отразили удивления — но пальцы замерли на её запястье дольше, чем следовало.

– Твоя ци нестабильна. Но чиста, – сказал он наконец. – Ты прошла.

– Спасибо, старейшина, – тихо ответила Е Линь.

Он отпустил её руку и вытянул другую. На чёрной ткани ладони лежал жетон — круглый, тяжёлый, из чёрного нефрита, с выгравированным драконом. Тело дракона изогнуто кольцом, а его глаза, из того же жемчуга, что в воротах, холодно поблёскивали.

– Ты принята, – произнёс он. – Не позорь секту.

Е Линь кланялась низко, не поднимая взгляда. Тело дрожало — от усталости, от напряжения, от чего-то большего, чего она не могла назвать. Она чувствовала: на неё смотрят. Не глазами — намерениями. Взгляды пронзали, как иглы в ткань. Но она не дрогнула.

«Я сделала это. Но этого мало».

Внутри — вместо ликования — тишина. Её успех не стал крыльями. Он стал камнем. Её сердце знало: дорога открыта, но не освещена. За каждым шагом — новый нож, новая стена. Она была принята. Но не признана.

Медальон под ханьфу вдруг вспыхнул теплом. Её пальцы легли на него.

«Ты бы гордился, отец? Или сказал бы — теперь опаснее, чем прежде?».

Золотые искры в её ци дрожали, как свет звезды под водой. Чэнь Фан смотрел на неё ещё мгновение, затем отвернулся.

– Следующий.

Е Линь отступила. Встала в тень. И стояла там, сжимая жетон в ладони.

Она не улыбалась. Но в её взгляде уже было пламя. Не гнев. Не радость. Просто — свет. Внутренний. Тихий. Но несгораемый.

Зал Внешних Учеников принял Е Линь тишиной. Каменные стены поднимались высоко, уходя в сумрак потолка, где копоть смешивалась с ладаном, создавая запах тяжёлый, как осень. Факелы горели тускло, дрожа в нишах, и их свет не согревал — он только бросал тени, вытянутые и странные, словно духи старых учеников всё ещё блуждали между колоннами.

Шаги Е Линь отдавались эхом, каждый — будто капля воды в пустом сосуде. Жетон в её руке был тяжёлым, как обещание, и холодным — как стены зала. Впереди ученики уже выстраивались у мраморного постамента. Потомки кланов стояли ближе к центру — их ханьфу мерцали шёлком, их свитки были перевязаны алыми лентами. Их ци искрилась вокруг них, заполняя пространство, вытесняя всё чуждое.

– Она тоже здесь? – Прошептал кто-то.

– С ней будет весело. Пусть котлы варит, раз травы знает.

Смех сдержанный, сдавленный — но острый. Аура насмешек, как дым, заполняла зал.

В углу стоял тот же юноша — крестьянин, что избегал её взгляда в роще. Теперь он будто растворился в стене, сжавшись под собственной тенью, руками прикрыв свиток, словно защищал его от мира.

– Следующая, – отозвался голос.

Наставник — высокий, с узким лицом, как лезвие, и тёмными глазами, в которых свет факела лишь скользил по поверхности — смотрел на неё без интереса. Его аура, плотная, сжимающая, будто мешок с железом, давила сразу на грудь, едва Е Линь подошла.

Он протянул серую ханьфу и свиток.

– Крестьяне здесь для котлов, не для мечей, – бросил он, не глядя ей в глаза. – Но раз уж принята…

Слова упали, как камни в пруд. Ни звона. Только круги внутри. Она взяла мантию.

– Я докажу, – прошептала.

Голос был ровным, но твёрдым. Не крик. Мантра.

– Что докажешь? – Наставник хмыкнул, не дожидаясь ответа. – Что и пепел может гореть?

Он повернулся к следующему. Очередной потомок клана. Золотистая ханьфу. Тёплый свиток. Приветственный кивок.

Е Линь кланялась молча. Ниже, чем требовалось. Дольше, чем следовало.

Место в зале найти было трудно. Потомки уже заняли ряды у стены, ближе к источнику тепла, ближе к колоннам, где висят свитки с изречениями Дао. Места для крестьян — у выхода, у сквозняков. Она подошла к дальнему углу, где воздух был влажным, а плесень на полу не скрывалась даже под пеплом.

– Сюда нельзя, – бросил один из учеников, протянув руку. – Здесь для тех, у кого хотя бы капля рода.

Она не ответила. Обошла.

Юноша в углу прижал к себе свиток. Но на миг — всего на миг — взглянул на неё.

– Ты… смогла… с корнем? – Прошептал он.

– Смогла, – кивнула она. – А ты?

Он медленно поднял свиток.

– Нашёл… но не сдал. Испугался. Думал, не поверят.

– Они и не поверили бы, – сказала она. – Но ты всё равно должен был отдать.

Он кивнул. Медленно, будто камень у него внутри чуть сдвинулся.

Е Линь села рядом. Не близко — но и не в одиночестве. Серую ханьфу она разложила на коленях. Свиток — обняла руками. Ладан всё ещё витал в воздухе, но теперь в нём чувствовался холод сырости, как в пещере, где давно не горело ни одно пламя. Под сводами её дыхание казалось чужим.

Медальон под ханьфу пульсировал слабо, его ци угасала под давлением зала. Её пальцы легли на него, как на сердце.

«Я не только для котлов».

Слова наставника жгли внутри — но не пеплом, а углём, который ждал ветра.

Она закрыла глаза. Повторила мантру деда. Без звука. Внутри себя.

И в темноте под веками возникли травы. Не свитки, не стены. А листья, колеблющиеся от её дыхания. И звёзды в воде. И корень, что она держала в руках — живой.

«Если земля приняла меня — я прорасту. Даже в тени».

Комната общежития встретила её безмолвием. Каменные стены, пропитанные вековой сыростью, пахли старостью, будто сама скала, на которой стояла секта, выдыхала усталость. Факел у входа давно погас — только лунный свет пробивался сквозь узкое окно, серебряными полосами ложась на пол и койку у стены. Курильница в углу тлела медленно, дым поднимался в вязких потоках, смешиваясь с сыростью, и воздух становился тяжёлым, почти неподъёмным.

Е Линь сидела на краю узкой койки, сжав колени руками. Жетон лежал рядом, холодный, как камень. За окном горы были чернильными, их силуэты дрожали, будто дышали вместе с ветром. Тени от сосен на дальних склонах ползли по снегу, как призраки, ищущие путь к забытому дому.

Из соседней койки доносилось ровное дыхание. Потомок клана — мальчик с безупречно зачёсанными волосами, чья ци была плотной, насыщенной, как вино, — спал, раскинувшись, будто знал, что это место создано под него. Его аура разливалась по комнате, и Е Линь чувствовала, как дрожь проходит по её меридианам: будто кто-то чужой пил из её источника.

Запах ладана становился всё гуще. Он вползал в лёгкие, в мысли. Медальон, прижатый к груди, оставался единственным якорем.

– Тихо… – прошептала она себе. – Травы тоже растут в тени.

Она закрыла глаза. Дыхание — медленно. Вдох — как полынь. Выдох — как вода. Она вызвала технику.

– Река Инь…

Её ци затекла внутрь, подобно ручью, и с каждым вздохом становилась прозрачнее, плавнее. Голубая аура слабо пульсировала, едва заметная под тяжестью чужой ци, но внутри неё — золотые искры шевелились, словно пепел, в котором ещё тлеет жар.

– Я докажу, – прошептала она.

И уснула.

Во сне — не было койки. Не было секты.

Её тело было другим.

Высоким. Сильным. Мужским.

На плечах — золотые доспехи, вычеканенные в форме феникса, крылья которого раскинулись за спиной, будто хотели взлететь. Пальцы — длинные, покрытые рукавами алого шёлка. Под ногами — трон из чёрного нефрита, возвышающийся над залом, где багровое пламя колыхалось, не причиняя ожогов, но пахнущее кровью.

Он — она — сидел, опираясь на подлокотник, в котором был вырезан лик Дракона. Лик был слеп, безглаз, как сама судьба.

– Император… – прошептали голоса.

– Император… – снова.

Голоса были чужими, как эхо из другого века, но они отзывались в даньтяне — остро, словно тысячи игл.

Пол перед троном был покрыт кровью. Лужи блестели, как зеркало. И в отражении — не его лицо. А Е Линь. Та, что сидела на койке. Та, что держала медальон. Глаза — испуганные. Губы — шептали:

– Это не я…

Но пламя поднялось, лизнуло её отражение, и в нём снова оказался он — Император, без улыбки, без милосердия.

Ци загорелась. Пульс в даньтяне стал стуком барабана. На лбу — капли пота.

– Император, прикажи. – Шёпот слился с пламенем. – Только слово. Только имя.

– Нет… – прошептал он, срываясь голосом. – Я не это. Я не…

Крик.

Е Линь проснулась, рывком сев на койке.

Дыхание — рваное, грудь горела, будто в ней дышал тот самый огонь. Пальцы схватились за медальон — он был горяч, почти обжигающий. Лицо покрыто испариной, волосы прилипли ко лбу. Луна по-прежнему светила сквозь окно, но теперь тени гор казались ближе, как если бы они смотрели внутрь.

– Это был только сон, – прошептала она.

«Это не я. Это не я».

Но внутри — в глубине груди, под рёбрами, где таится даньтянь, — пульсировало что-то другое. Не ци. Не страх.

Вина.

Она не знала, откуда она.

Но знала — это был не просто сон.

– Даже если я была… кем-то, – прошептала она. – Я теперь — Е Линь.

Она сжала медальон, дыхание стало ровнее. Сосед не проснулся.

Только ладан всё ещё тлел, и в его дыме, если присмотреться, можно было увидеть форму — не зверя, не духа, а трон. И фигуру на нём.

Е Линь отвернулась к стене. И больше не спала.