Практическая хронофизика для благородных девиц

Максим Ерохин всё сделал по инструкции.

Список он составил ещё в феврале. «Условия перехода», заботливо скопированные с форума «Практическая хронофизика — без мистики»: полнолуние, личный предмет с сильной эмоциональной привязкой, состояние «полного отсутствия намерений», время — строго 3:17 ночи, потому что, по утверждению пользователя Zvezdopad_88, «именно в эту минуту квантовая нелокальность достигает резонанса».

Максим понятия не имел, что такое квантовая нелокальность. Но он был старшим системным администратором с пятнадцатилетним стажем. Инструкции он уважал.

А ещё ему было тридцать восемь, он был два года как разведён и смертельно, до физической тошноты, устал от реальности. Он искренне верил — точнее, заставлял себя верить, — что если всё сделать правильно, реальность можно «переустановить». Уйти в другой мир. Получить Систему, магию, класс «Техномант» — да что угодно, лишь бы не просыпаться завтра в этой же квартире, где даже пыль казалась серой от скуки.

Личный предмет он выбирал долго. Обручальное кольцо отпало сразу: Лена при разводе забрала его вместе с кофемашиной и формулировкой «ты совершенно не умеешь присутствовать в моменте». Остановился на старом КПК — пузатом Casio с треснувшим стилусом. Первый гаджет, купленный со своей зарплаты в двадцать два года. Тогда казалось, что жизнь только начинается. Оказалось — просто продолжается.

Квартира идеально подходила для ритуала. Пустая, гулкая. Лена называла это «атмосферой брошенного склада». Максим думал: минимализм. Впрочем, они давно перестали спорить об определениях.

В 3:16 он сидел на полу в гостиной по-турецки. КПК лежал в ладонях. Глаза закрыты. Мысли отсутствовали — это давалось на удивление легко, потому что думать в последнее время было совершенно не о чем.

Портал, мысленно скомандовал он. Система. Инициализация.

Тишина.

В 3:17 — тишина.

В 3:18 — тоже тишина, только какая-то особенно издевательская.

Максим открыл глаза. Гостиная никуда не делась. Диван с продавленным левым подлокотником. Стопка книг в мягких обложках на подоконнике — «Системный лорд», «Попаданец в академию». Одинокая кружка с засохшим пакетиком чая.

— Ну и ладно, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло. — Сам виноват.

Он с трудом поднялся, хрустнув коленом. Бросил старый КПК на стол. Пошёл на кухню за водой, чувствуя, как привычная, тяжёлая пустота снова затапливает грудную клетку.

И в этот момент за спиной раздался звук.

Не грохот портала. Не треск разрываемого пространства. Лёгкий, почти деликатный шорох ткани и глухой стук — так падает с полки толстая книга.

Максим замер. Медленно обернулся.

На полу его гостиной, ровно на том месте, где он только что сидел, лежала девушка.

Без сознания. В длинном, до странности тяжёлом тёмном платье с высоким глухим воротником-стойкой. В тонких пальцах намертво зажата маленькая серебряная пудреница с выгравированной спиралью. На бледном лице — выражение человека, который готовился к прыжку в бездну, а упал на ковёр.

Максим долго смотрел на неё. Потом — на распечатку ритуала, белевшую на столе. Потом — снова на девушку.

— Это, — произнёс он в звенящей тишине, — совсем не то.

***

Нина пришла в себя от запаха.

Незнакомого. Острого, химического, ни на что не похожего — не дрова, не керосин, не свечной воск. Что-то из области фабричного производства, но без привычной сажи.

Она открыла глаза.

Потолок был безупречно белым. Пугающе ровным. Ни лепнины, ни карниза. А главное — люстры не было. Вместо неё в потолок был вмурован плоский белый квадрат, который светился сам по себе. Без огня, без фитиля, без малейшего шипения газа.

Нина зажмурилась. Сосчитала до трёх. Открыла снова.

Квадрат по-прежнему светился.

Она села. Медленно, разглаживая складки шерстяной юбки и тщательно выдерживая то, что maman называла «осанкой благородной девицы». Колени, признаться честно, предательски дрожали.

Комната была... невозможной. Мебель прямых, рубленых форм, из странного гладкого материала. За огромным окном — ночь, но небо за стеклом светилось болезненным оранжевым заревом.

А у стены стоял мужчина.

Лет сорока. Одет в серые брюки непривычного, слишком узкого покроя и рубашку без воротничка — то есть, мягкую и незастёгнутую. Совершенно неприличный вид для приёма гостей. Волосы тёмные, с проседью на висках, взъерошены.

Они молча смотрели друг на друга.

— Здравствуйте, — сказала Нина первой. Гимназическое воспитание не отказывает даже в состоянии абсолютной катастрофы.

Мужчина дёрнул кадыком.

— Здравствуйте, — ответил он осторожно, словно боялся, что она сейчас растает.

— Не могу не заметить, — ровным голосом произнесла Нина, разглядывая светящийся квадрат на потолке, — что в вашем жилище весьма... новаторское освещение.

— Это светодиоды.

— Светодиоды, — эхом отозвалась она.

Слово было незнакомым и колючим. Она аккуратно мысленно убрала его в ту часть памяти, куда складывала вещи, требующие дальнейшего изучения.

— Простите великодушно, — продолжила Нина, — но не могли бы вы объяснить, где именно я нахожусь?

Мужчина молчал так долго, что она успела испугаться. Неужели ритуал с пудреницей прабабки забросил её в Северо-Американские Штаты?

— Вы в Петербурге, — сказал он наконец.

Нина незаметно выдохнула. Петербург — это понятно. Петербург — это столица. Значит, не так далеко от дому.

— А позвольте полюбопытствовать... год?

Мужчина посмотрел на неё странным, тяжёлым взглядом. В нём не было ни угрозы, ни насмешки. Только какая-то бездонная, взрослая усталость.

— Две тысячи двадцать шестой.

Нина замерла. Внутри всё похолодело, сжалось в крошечный комок, но спина осталась идеально прямой. Она скользнула взглядом по серебряной пудренице в своей руке, быстро спрятала её в складки юбки и подняла подбородок.

— Понятно, — сказала она тоном человека, которому не понятно ровным счётом ничего, но который скорее умрёт, чем покажет панику.

— Вы, — медленно спросил мужчина, кивнув на неё, — попаданка?

— Я Нина Дмитриевна Вересова, — отчеканила она. — Окончила курс гимназии. А что есть «попаданка»?

Максим тяжело опустился на диван, закрыл лицо руками и нервно рассмеялся.

Это была не та ситуация. По всем законам жанра он должен был перенестись в мир меча и магии. Получить молодое тело. Начать жизнь заново. Вместо этого в его холостяцкой гостиной сидела барышня из прошлого и смотрела на него с видом инспектора учебного округа, обнаружившего вопиющее нарушение дисциплины.

— Попаданка, Нина Дмитриевна, — это человек, который провалился в чужое время, — ответил он, убирая руки от лица. — Я хотел попасть сам. Делал ритуал. А появились вы.

Нина нахмурила тонкие брови. Логическая цепочка выстраивалась мгновенно.

— Выходит, — произнесла она рассудительно, — вы желали отбыть отсюда, а явилась я. И теперь вы остались у себя дома, но в ситуации, которой не желали. А я желала оказаться совершенно в ином месте... и оказалась здесь.

— Точнее не скажешь.

— Сие крайне неловко, — заключила Нина, теребя кружево на манжете. — С обеих сторон. Ужасно противоречивая позиция.

Она обвела взглядом комнату. Глаза её расширились, когда она увидела лежащий на столе телефон — чёрный стеклянный прямоугольник с горящим экраном.

— Это... телеграфный аппарат? Без проводов?

— Смартфон. Телефон и библиотека в одном.

— И... — она запнулась, бросив на него быстрый, почти вороватый взгляд. — И женщинам им пользоваться дозволено?

Максим почувствовал, как что-то внутри болезненно кольнуло.

— Да, — тихо ответил он. — Всем дозволено. Хотите чаю?

— Буду весьма признательна.

Она встала. Одёрнула юбку и пошла за ним на кухню — осторожно, ступая бесшумно, как кошка на незнакомой территории.

На кухне Максим подошёл к плите. Нина остановилась в дверях. Он нажал кнопку на панели, и гладкая чёрная поверхность стеклокерамики вдруг беззвучно вспыхнула изнутри идеальным алым кругом.

Нина невольно отшатнулась, прижав ладонь к груди. Ни дров. Ни газа. Стекло, которое горит. В её глазах мелькнул первобытный ужас, мгновенно сменившийся жгучим, непреодолимым восхищением. Таким взглядом Максим когда-то в детстве смотрел на свой первый компьютер.

— Меня Максим зовут, — сказал он, ставя стеклянный чайник на светящийся круг. — Можно просто Максим. Без отчества.

Она сглотнула.

— Нина.

Чайник начал закипать — вода бурлила, словно сама по себе. За окном спал Петербург — тот же самый, гранитный, холодный, только на сто двадцать шесть лет старше. Нина смотрела на мигающие цифры микроволновки, на хромированный кран, на упаковку капсул для кофемашины. Её мир только что рухнул, разлетелся в пыль, но вместо истерики в этой девочке просыпался жадный исследователь.

И вдруг она спросила. Очень тихо, глядя не на него, а на своё отражение в тёмном стекле духовки.

— Скажите, Максим... В вашем две тысячи двадцать шестом... Женщины могут поступать в университет?

Он замер с чашками в руках.

Вспомнил свою бывшую жену с её дипломом МГУ. Вспомнил коллег-программисток. Вспомнил сотни девушек с тубусами и конспектами в метро.

И понял, от чего она бежала в ту ночь. Понял эту отчаянную решимость в её глазах. Её не пугали бездна или чужое время — её пугала перспектива прожить жизнь в корсете чужих ожиданий, выйти замуж по расчёту и никогда не узнать, как устроен мир.

— Да, — ответил Максим. Он вложил в этот ответ всю мягкость, на которую был способен его отвыкший от нормального общения голос. — Давно уже. На любой факультет. Куда захочешь.

Нина не пошевелилась.

Только её плечи — самую малость — опустились. Как будто она двадцать лет несла на себе тяжеленный свинцовый свод, и только сейчас кто-то разрешил ей его поставить.

— Понятно, — прошептала она.

Но на этот раз в слове не было защиты. В нём было благоговение.

Максим поставил чашки на стол. Он вдруг понял, что впервые за два года не хочет никуда сбегать. У него дома сидел человек, которому этот мир — его скучный, серый, опостылевший мир — казался чудом. И которому он, Максим Ерохин, был нужен.

Он обернулся, чтобы предложить ей сесть, и слова застряли у него в горле.

Серебряная пудреница в руках Нины больше не была просто старой вещью.

Гравировка-спираль на крышке налилась ослепительным, режущим глаз синим светом. Металл задрожал, издавая высокий, на гране ультразвука, звон.

Одновременно с этим на столе в гостиной, пробиваясь сквозь треснувший экран старого КПК Максима, зажглись такие же синие символы.

Нина вскрикнула и выронила пудреницу.

Кругляш ударился о кухонный кафель, отскочил, крышка со щелчком откинулась. И зеркальце внутри вдруг сработало как проектор.

Вместо потолка кухни луч ударил в стену, разворачивая прямо поверх обоев дрожащее, как старая киноплёнка, изображение. Просторный кабинет. Тяжёлые бархатные портьеры. Дубовый стол с зелёным сукном.

И мужчина в сюртуке, стоящий у стола.

Он смотрел прямо на них, сквозь время и пространство. И в руке он сжимал точно такую же серебряную пудреницу.

Мужчина сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от гнева, и прямо из стены кухни, поверх шума закипающего чайника, раздался глухой, раскатистый бас:

— Нина! Немедленно вернись!

Светящийся круг стеклокерамической плиты мигнул и погас. Свет на кухне вырубился.

Ритуал Максима всё-таки сработал. Просто связь оказалась двусторонней.