Правда.

Неумолимый, жалящий дождь не прекращался. Вода не смывала кровь, а лишь смешивалась с ней в черный поток, несущий смерть. Каждый вдох отзывался колющей болью в груди.

Уши не слышали звуков. Лишь тишину. Абсолютную. Давящую тишину. Пока разум пытался понять, что произошло.

Грязный окоп. Вечно серое небо, которое в шутку называли «свинцовым». И ежедневная атака. Ежечасные обстрелы. Ежесекундные смерти.

Сквозь пелену контузии отзывались не крики и вопли умирающих, а грохот, чувствуемый костями. Зубы скрипели от тряски, грозясь сломаться от нового удара.

Арка смерти — старинный мост вековой давности, выложенный резным камнем, — истекала кровью. И не имело смысла, кто ты и за чьи идеи воюешь. Кровь одна — красная.

Газовые атаки. Удушающий смрад от гнилых тел, которые никто не хотел забирать. Мертвым не давали шанса на память. Обстрелы минами, разрывающие тела на мокрые обрывки, как рвется красная салфетка. И канонада. Канонада, канонада, канонада.

Солдаты уже смирились с ней. Бывало, некоторые даже высыпались, пока через всего триста метров от них чья-то жизнь оборвалась жестоко и грязно.

Новые лица, которые навсегда оставались «новыми». Без имени. И каждое пополнее то моложе, то старше. То ветераны, что умирая не звали маму, а булькали. Как рыба, выпавшая на берег. То совсем сопляки, погибшие или не совсем. Некоторые выживали недели на ничейной земле. Но самое страшное — хворь. Окопная лихорадка убивала каждого третьего. У солдат был выбор невелик. Умереть в бою, давясь холодной водой в грязной воронке. Или сдохнуть от голода, холода и болезни. Можно, конечно, и от собственного снаряда. Такое тоже бывает.

А старый и лысый полковник с седыми усами и бегающими, как у траншейной крысы, глазками вновь давал приказ на атаку. За отказ — смерть. Дезертиров любили особенно. Их не расстреливали. Топили. Избивали до смерти. Вешали так, чтобы не сломать шею — жандармы обожали показывать трепыхающиеся трупы. Только вот сами они в атаки не ходили.

Я не могу осуждать. Я бы делал так же.

Горы гильз. Руки и лицо в порохе и саже. Вечная глухота. Спутник любого артиллериста. Их презирали. Они же воевали далеко. Досталась легкая участь. Только вот зажигательным снарядам с белым фосфором было плевать, кто ты и где ты находишься. Такие трупы сбрасывали в одну братскую могилу. Закапывали быстро и тихо. После таких нарядов салаги прекращали говорить. Или навсегда — или только на время. Люди быстро привыкают.

Запах перестал быть таким отвратным. Его можно было даже назвать приятным. Только эти слова вряд ли имеют смысл. Всего неделя — и трупный смрад для тебя лучше горького иприта в сотню раз.

Говорят, самое страшное — бой. А по мне так ожидание. Мы гнили заживо. В нашей плоти копошились черви. И всем было плевать.

Сколько уже всё идет? Каждое новое мгновение длиннее предыдущего. И нет ни конца, ни края. Все пусто.

Нас всех забудут. А в учебниках останутся лишь цифры. Понятные, простые, сухие цифры.

Я буду откровенен. Я не злюсь.

Оглядываясь, я не могу назвать себя ужасным человеком. Нет такого слова, чтобы описать. Я не смог найти.

Некоторым вещам лучше оставаться неизвестными.

Так проще.

Вы все можете меня осуждать.

Но что бы сделали вы?

Я задавал этот вопрос многим.

Мне никто не ответил.

Я не обижаюсь. Я не борюсь. Я не кричу.

Недавно мне задали вопрос.

— Стоило ли оно того?

— Да.

Я не плакал. Мне не больно. Нечему внутри сжиматься.