Правдивая история

Однажды в детском садике Геннадий Сергеевич Пронин нассал в кровать.

Был Геннадий Сергеевич тогда еще очень молод, и нассалось ему как-то само собой.

Суровая воспитательница-валькирия Марьиванна давно подозревала за Геннадием такую

возможную слабость, и неслучайно вилась во время тихого часа вокруг его коечки.

Когда очаровательное жёлтое пятно бесстыдно проявилось на простыне, тихий час уже

подходил к концу.

- Опять, - мёртвым голосом шепнула Марьиванна на ухо Пронину.

Пронин попытался спрятаться в подушку.

Вряд ли этот манёвр смог бы когда-нибудь попасть в учебники военных академий. Прямо

скажем, даже Ганнибал элегантнее переползал на своих слонах через Альпы, Кутузов

отступал от Москвы, а фельдмаршал Кейтель сдавался Жукову.

- Вставай, - громом прогремела Марьиванна.

Соседние дети проснулись, и с интересом стали наблюдать за разворачивающейся

трагедией.

Геннадий Сергеевич встал. Мокрые белые трусики висели как флаг капитуляции на его

тощих ножках.

- Теперь иди, - сказала Марьиванна.

Не нужно было уточнять, куда.

Всех ссущих в постель детей отправляли в крошечную тёмную комнатку, кладовую, где на

пыльных швабрах гигантские пауки вили свои смертельные сети, а полутораметровые

тараканы ласково ползали по голой коже своими любопытными усиками.

Наказанным предписывалось стоять там на коленях от часа до двух, пока все остальные

дети, честно поспав, резвились на крошечном заливном лужке позади котельной и кидали

мячики в низкое бетонное небо.

Пронин не плакал, в глазах у него не было слез, были только сухие кристалики соли.

Он просто смотрел в чёрную стену, и вот на этой стене стали появляться огненные точки.

Точки чертили линии, линии складывались в узоры, узоры превращались в картину.

Картина двигалась.

Пронин увидел, как по небу ползут звёзды, собираясь в созвездия, как преподобный

Сергий поет первый акафист, пока в далёком Константинополе греческий огонь щедро

проливается на аварские корабли, как полковник Кассад, оторванный ото всех

мультилиний, движется сквозь стальной ветер, как Гогарти стреляет в полуслепого

Джейми, как Ницше целует лошадь на площади в Турине.

Геннадий Сергеевич пощупал окружающее пространство.

На одной из полок среди пыльных консервных бынок нашлось что-то отсрое.

Кухонный нож.

Пронин облизнул порезанный палец. Распахнул дверь.

- Эй, тебе еще 40 минут сидеееееее, - сказала Марьиванна.

Попыталась сказать, хрипя перерезанным горлом.