Правильный волк

Стояло то глухое предвесеннее время, когда снег уже не скрипит, а оседает, проваливаясь под ногой с тихим всхлипом. Егеря Асмаловский и Егор шли по старой волчьей тропе — неширокой, но утоптанной в снегу между вековых елей, как проселок в миниатюре.

— Вот, смотри, — Асмаловский ткнул валенком в отпечаток, чёткий, с отпечатками пальцев на снегу. — Недавно прошли. Семеро. Двое взрослых, остальные — переярки, прошлогодние.

Егор кивнул, всматриваясь в цепочку следов, уводящих в синеватую даль чащи.

— Странно. Я за все годы работы — по пальцам одной руки могу пересчитать разы, когда волка вживую видел. Мельком, в сумерках, и то — он первым удирал. А следов — море.

— Потому что они «правильные», — хрипло произнёс Асмаловский, поправляя рукавицы. И, видя вопросительный взгляд Егора, добавил: — Не в смысле хорошие. А в смысле… знающие правила. Правила леса. И наши с ними правила тоже.

Старый егерь приостановился, достал кисет, начал набивать трубку, глядя куда-то поверх деревьев, в прошлое.

— Я тоже, когда молодой был, думал: где ж они все? Следы есть, вой слышен, а в глаза — ни разу. Пока одна история не приключилась. Зима, как сейчас, только холоднее. Мне на снегоходе «Буран» надо было в дальний кордон съездить, километров за тридцать. Дорогу замело, поехал напрямик, по старой гарям, по замёрзшему болоту.

Асмаловский прикурил, выпустил струйку дыма, которая повисла в неподвижном воздухе.

— Еду, значит. Снежная целина, белое безмолвие. Ехал обратно. Оглянулся разок на свой след — рядом тёмная полоса в снегу, ровная. И вижу я на нём… будто пунктирную линию. Останавливаюсь, подхожу. Следы. Волчьи. Целый выводок. И идут они не как попало. Они шли чётко, аккуратно, вдоль моего следа от снегохода. В метре, не ближе. Параллельно. Будто тротуаром шли.

Егор слушал, заинтригованный.

— И что, они боялись перейти след?

— Ага. Я тогда еще дальше поехал, потом остановился, вернулся пешком, посмотрел. Картина была как по учебнику. Моя полоса — как черта нарисована. И волчьи следы — с одной стороны. Они шли так километра полтора. Потом мой след кончился — я в сторону свернул. И что ты думаешь? На том месте, где мой след прервался, волчьи следы аккуратненько, под прямым углом, перешли на другую сторону и пошли своей дорогой дальше. Будто ждали разрешающего сигнала.

Асмаловский усмехнулся, вспоминая.

— Я тогда долго стоял, курил и думал. Они что, суеверные? Нет. Они просто… «правильные». Для них этот длинный, чужой, пахнущий бензином и человеком след — был границей. Препятствием. Неизвестностью. Они не знали, что это, но чувствовали — чужое. И инстинкт велел не пересекать эту черту без крайней нужды. Идти рядом — можно. Пересечь — риск. Вот они и шли рядом, пока черта не кончилась. А там уже — свои волчьи дела.

— То есть они не столько людей боятся, сколько… неизвестных следов? — уточнил Егор.

— Всего чужого, — кивнул Асмаловский. — Правильный волк — он не трус. Он осторожен. Он не лезет на рожон. Он знает, где его мир, а где — наш. И старается не пересекаться. Он воет по ночам, когда мы спим. Охотится в глухих местах, куда мы редко ходим. Следы свои запутывает. А если и увидит человека — сделает вид, что не заметил, и растворится. Потому что конфликт ему не нужен. Ему нужна охота, семья и территория. И чем меньше он о себе напоминает, тем спокойнее его жизнь.

Мужчины снова пошли по тропе, уже в молчании, но теперь Егор смотрел на следы иначе. Простенькая цепочка отпечатков. А на деле это была летопись осторожности, древнего договора о ненападении и взаимном уважении границ.

— А бывают неправильные? — спросил он наконец.

— Бывают, — лицо Асмаловского стало суровым. — Те, что на помойках шастают, у деревенских окраин овец душат. Или, не дай бог, бешеные. Вот с теми — разговор короткий. Но это — сбой. Болезнь, голод, глупость. Нормальный, здоровый, «правильный» волк… — он широко махнул рукой, очерчивая спящий лес, — он вот здесь. И его не видно. И слава богу. Значит, всё в порядке. Значит, границы на месте. Он свой мир бережёт, а мы — свой. И когда так — всем хорошо.

Егеря вышли на опушку, где тропа терялась среди бурелома. Последние волчьи следы аккуратно сворачивали в чащу, обходя поваленную, обледеневшую сосну.

— Вот видишь, — Асмаловский ткнул пальцем в снег рядом со следом, где отпечатались мелкие птичьи лапки. — Рябчик тут проходил. И волк его проигнорировал. Не его время сейчас, не его добыча. Всё по правилам.

Дорогой обратно Егор думал о том, что самая большая масса знаний, которую он перенимает от наставника, — это умение видеть в лесе не хаос, а сложный, но очень логичный порядок. Порядок, где у каждого, даже у серого призрака с острыми клыками, есть своё понятие о правильности. И это знание — надёжнее любого ружья. Потому что, пока в лесу водятся «правильные» волки, идущие вдоль снегоходной колеи и боящиеся переступить черту, — в этом лесу есть гармония. А её, эту тихую, незримую гармонию, и призван охранять егерь.