Право на голову

На площади — казнь. Протокол и печать.

Толпа жаждет зрелищ. Им скучно молчать.

Старик усмехнулся: «Ну что ж, начинай.

Свобода — не милость. Её не подай».

Топор описал идеальный овал —

Как будто сам Бог его рисовал.

Удар.

И покатились, шурша по пыли,

Мысли, что когда-то внутри жили.

Толпа заорала: «Закон! Приговор!»

(Закон — это тщательно вычищенный спор.)

Но истина глохнет под гулом оравы —

Когда говорят кулаки и облавы.

Кровь разлилась, как карта границ,

Где нет государств — одни лица без лиц.

Где каждый твердит: «Так устроен порядок»,

И прячет под совесть удобный осадок.

Секунда — и воздух треснул, как лёд.

Старик поднялся.

Без шеи.

Вперёд.

Без головы — но с идеей острей,

Чем кромка металла у всех палачей.

Без глаз — но смотрел, как прицельный прицел,

Туда, где страх уже всё решил.

Он стал доказательством без бумаг —

Что мысль разрушает любой саркофаг.

Он шёл по брусчатке — размеренный гром,

И головы падали, будто фантом.

Сначала палач — оборвался надзор.

Потом — судья, потерявший опор.

Губернатор проснулся без верхней строки.

Секретарь — без надписей на ярлыки.

И город гудел, как сломанный хор,

Где каждый певец — это внутренний спор.

Он не мстил. Он редактировал текст.

Мир оказался корявый рефлекс.

Он правил систему холодной строкой:

«Кто рубит вопрос —

Тот станет строкой».

«Cogito ergo…» — смешной архаизм.

Вы мысль обменяли на механизм.

Вы голову сделали частью костюма —

Чтоб кланяться выгоде, не думая, думать.

Головы падали чётко, как бит.

Не хаос — а чистый аудит.

Он сносил не людей —

Он сносил их пустоты,

Где вместо «зачем» поселились «плоды».

Священник крестил перекрёсток и тень.

Полиция стреляла в собственный день.

А призрак смеялся, сухо, как щёлк:

«Вы думали — страх.

Оказалось — долг».

Он стал эпидемией смысла в крови.

Он стал вопросом: «Ты кто? Назови».

Он стал тем числом, что ломает итог,

Тем минусом, что превращается в ток.

И вот в чём абсурд, как стеклянный надлом:

Он сносит лишь тех, кто жил без «потом».

Кто думать считал неприличным трудом.

Кто путал свободу с удобным кивком.

Ведь страшно не то, что заточен топор.

Не то, что толпа разжигает костёр.

А то, что мы сами давно без голов —

Но в галстуках, с должностью, с пачкою слов.

Мы ходим, киваем, работаем, спим.

Мы вежливо соглашаемся с ним.

Мы шепчем: «Так надо. Так вышло. Так быть».

И учимся главное —

Не спросить.

А старик без лица — живее живых.

Он — вирус в отчётах, ошибка в прямых.

Он — бунт без лозунга, гнев без слюны.

Он — пауза в речи у всей страны.

И если услышишь шаги в пустоте,

Где ветер ломает ступени в тишине —

Не бойся.

Не смерть подбирается в дом.

А мысль возвращается.

С топором.

Финал его прост, как последний аккорд:

Не каждый, кто носит, — действительно горд.

Не каждый, кто с шеей, — умеет держать

То, что однажды решился отдать.

Он умер один.

Но оставил закон:

«Голова — это право.

И право — не трон».

И если рубить —

То руби до конца.

Иначе однажды проснёшься

Без лица.