Право на невозможное

Дождь в Питере всегда разный — и никогда просто дождь. Летом он почти невесомый: выходишь без зонта, а через десять минут уже промок до нитки. Осенью — злой, хлесткий, сбивает листья и заставляет прятать лицо в воротник. Зимой — мерзкая морось, пробирающая до костей.

Но в тот вечер он был другим. Тяжелый, обреченный, словно город решил смыть с себя всё лишнее. Фонари на набережной горели тускло, их свет дробился в лужах, и асфальт казался больным желтым огнем.

Я стоял на крыше заброшенного здания на Петроградской стороне и смотрел вниз. Я уже один раз стоял так же — перед заданием, которое провалил. Тогда всё тоже казалось простым. Ветер трепал куртку, бил в лицо холодными каплями, но я не замечал. Город, знакомый с детства, расплывался передо мной — становился чужим.

— Сосредоточься, — голос Глеба прозвучал справа, глухо, почти неразборчиво из-за шума дождя. — Город никуда не денется. А мы — можем.

Я повернул голову. Глеб стоял в двух шагах, прислонившись к кирпичной трубе. Его лицо скрывал капюшон, но я знал, что он улыбается. Глеб всегда улыбался перед выходом. Он говорил, что страх и веселье — это одно и то же, просто разные стороны одной монеты.

— Я готов, — сказал я.

— Врешь.

Глеб шагнул вперед, оказался рядом, положил тяжелую руку мне на плечо. Я чувствовал его силу — не физическую, другую, ту, которая делала его лучшим инспектором своего поколения. Я чувствовал ее как ток, как легкое покалывание в позвоночнике, как будто рядом находился не человек, а источник энергии, который вот-вот прорвется наружу.

— Смотри, — Глеб кивнул вниз, на здание напротив. — Видишь?

Я проследил за его взглядом. Напротив, через дорогу, стоял старый доходный дом. В обычной жизни он ничем не отличался от сотен других питерских домов: облупившаяся штукатурка, грязные окна, арка, ведущая во двор-колодец. Но сейчас, в свете фонарей, под косым дождем, он казался другим — живым.

Из окон третьего этажа не горел свет, но я видел, как шевелятся шторы. Не от ветра — в ту ночь окна были закрыты, стекла дрожали мелкой дрожью, как будто кто-то бился изнутри. И воздух вокруг дома был густым, тягучим, как кисель, который кто-то уже начал мешать — и не остановился.

— Третий уровень, — сказал Глеб. — Не меньше. Они нарабатывали его полгода, может, больше. Артефакт где-то внутри, в подвале. Их четверо. Может, пятеро. Один из них — тот, кто умеет с ним работать.

— Сектанты?

— Хуже. Бывшие наши — и они помнят, как мы работаем.

Я резко повернулся к нему. Глеб наконец скинул капюшон, и я увидел его лицо: спокойное, почти безмятежное, с легкой щетиной и глазами, которые в темноте казались черными провалами.

— Перебежчики, — сказал Глеб. — Ушли два года назад. Считали, что Контора слишком мягко обращается с артефактами. Хотели использовать их по-настоящему. Власть, деньги, контроль — всё, как обычно.

— И что с ними стало?

— Один из них сдох, когда артефакт сжег ему мозг. Еще двое — в розыске. Двое — здесь. Они нашли какую-то древнюю штуку в Сибири, притащили сюда, теперь пытаются ее активировать. Если у них получится — весь квартал может уйти под землю.

Глеб говорил это так, как будто обсуждал погоду. Без надрыва, без пафоса. Я смотрел на него и не мог понять, как можно быть таким спокойным, когда где-то там, в ста метрах от нас, люди играют с силой, которая может уничтожить нас всех — или он просто уже всё для себя решил.

— Почему мы не взяли группу захвата? — спросил я.

— Потому что начальство решило, что двое справятся. — Глеб усмехнулся. — А еще потому, что если мы придем сюда с десятком стволов, они успеют активировать артефакт раньше, чем мы войдем. Нам нужно тихо. Быстро. И без свидетелей.

Он вытащил из-за спины небольшой сверток, развернул ткань. Я увидел нож. Не тот, которым режут хлеб, и не тот, который носят в кармане. Это был атам — ритуальный нож с изогнутым лезвием и рукоятью из почерневшего серебра. Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд.

— Артефакт? — спросил я.

— Второй уровень. — Глеб повертел нож в руках. — Режет пространство, как масло. И не только его — он отрезает варианты, оставляя только один, тот, который ты выбрал. Им открывали порталы еще в шестнадцатом веке. Сейчас он мой. Взял у дяди Славы под расписку.

— А мне?

— А тебе, — Глеб вытащил из кармана маленький керамбит, протянул мне, — вот. Тоже неплохая штука. Не артефакт, но сойдет.

Я взял нож, взвесил на ладони. Керамбит был легким, почти невесомым, но лезвие казалось живым, оно пульсировало в такт моему сердцу.

— Правила, — сказал Глеб, и его голос изменился. Стал жестче, холоднее. — Первое: ты делаешь то, что я говорю. Без вопросов. Второе: если что-то пойдет не так — уходишь. Не пытаешься меня спасти, не геройствуешь. Уходишь и вызываешь подкрепление. Третье: не чувствуешь ничего. Ты — инструмент, и инструмент не имеет права сомневаться в руке, которая его держит.

— Я понял, — сказал я.

— Нет, не понял. — Глеб шагнул ко мне, взял за плечи, заглянул в глаза. — Ты сейчас дрожишь. Не от холода. Ты боишься. И это правильно. Но когда мы войдем туда, страха не должно быть. Он тебя убьет. Не они — он сам. Ты понял?

Я кивнул — слишком быстро, как будто пытался убедить в этом не его, а себя.

Сердце колотилось в горле — точно так же, как перед тем заданием, которое я провалил. Я попытался выровнять дыхание — как учили.

Не помогло.

Тогда я сделал то, что не входило ни в один протокол — просто заставил себя не двигаться, пока дрожь не стала слабее.

— Так лучше, — сказал Глеб, отпуская меня. — Пошли.

Мы спустились по пожарной лестнице, перемахнули через забор, оказались во дворе. Здесь, между стен, дождь казался еще сильнее. Он барабанил по жестяным козырькам, стекал по водосточным трубам, собирался в лужи, в которых отражалось мутное небо.

Глеб двигался бесшумно. Я старался не отставать, но каждое мое движение казалось мне громким, неуклюжим. Я чувствовал, как подошвы скользят по мокрому асфальту, как куртка хрустит от воды, сердце колотится где-то в горле.

У черного входа Глеб остановился, приложил палец к губам. Я замер. Сквозь шум дождя я услышал голоса. Двое. Мужские. Они спорили о чем-то, перебивали друг друга, потом один сказал: «Оставь, все равно никто не придет». Второй ответил: «Ты не знаешь Глеба. Он везде приходит».

Глеб улыбнулся. В свете фонаря, пробивавшемся из-за угла, его улыбка была хищной, почти звериной. Он поднял руку, показал мне: жди. Затем шагнул к двери.

Дальше всё произошло за секунды. Глеб дернул дверь на себя, вошел внутрь, и я услышал два глухих удара, потом хруст, потом тишину. Я подбежал к дверному проему и заглянул. В коридоре, на грязном бетонном полу, лежали двое. Один был без сознания, второй хрипел, пытаясь приподняться, но Глеб уже стоял над ним, прижимая его голову к полу.

— Где остальные? — спросил Глеб.

— В подвале, — прохрипел тот. — Они знают. Они ждут.

— Ждут? — Глеб нажал сильнее. — Ждут кого?

— Тебя, — человек закашлялся, изо рта показалась кровь. — Он сказал, что ты придешь. Он хочет тебя видеть.

— Кто?

— Лидер. Он знает тебя. Он... он был с тобой.

Глеб замер. Я видел, как его рука дрогнула, как на лице появилось выражение, которого я раньше не замечал, и впервые понял, что он может не справиться — боль это была или удивление, я не мог разобрать.

— Кто? — повторил Глеб, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Назови имя.

— Шухов, — прошептал человек. — Леонид Шухов.

Глеб выпрямился. Человек остался лежать на полу, не двигаясь. Глеб стоял над ним, смотрел в темноту коридора, и я вдруг понял: сейчас мой наставник не здесь. Он где-то далеко, в своих воспоминаниях, в той жизни, которая была до Конторы, до всего.

— Шухов, — повторил Глеб, как будто пробуя имя на вкус. — Леня Шухов. Тот, кто ушел два года назад.

— Ты его знаешь? — спросил я.

— Знал. — Глеб обернулся. В его глазах не было страха. Там была тоска. — Когда-то мы были... не друзьями. Но он был лучшим. После меня.

— После вас?

— После того, как меня сделали старшим, он не простил. Считал, что это место его. — Глеб усмехнулся. — Может, он и прав. Может, если бы он был на моем месте, Ира была бы жива.

Я не знал, что ответить. Я слышал эту историю — жена Глеба погибла в теракте пять лет назад. Говорили, что Контора могла предотвратить взрыв, но не стала — слишком сложные политические договоренности. Глеб после этого замкнулся, стал жестче, но его работа стала лучше. Намного лучше.

— Пошли, — сказал Глеб. — Хватит болтать.

Мы двинулись по коридору. Здесь пахло сыростью, плесенью, и еще чем-то сладковатым, приторным, от чего мне захотелось зажать нос. Артефакты, понял я. Они уже работают. Воздух вибрировал, стены дрожали, и мне казалось, что я иду не по бетонному полу, а по чему-то живому, пористому, дышащему.

В конце коридора была дверь. Тяжелая, железная, с задвижкой. Из-за нее не пробивалось ни звука, но я чувствовал: там, за дверью, — пустота. Не тишина, а именно пустота, как будто пространство за ней вырезали из реальности.

Глеб поднял руку. Остановился. Прислушался.

— Он знает, что мы здесь, — сказал он. — Чувствуешь?

Я кивнул. Чувствовал. Где-то за дверью, в этой искусственной пустоте, был человек, который ждал нас. Или уже не человек.

— Запомни, — Глеб повернулся ко мне. — Если я скажу «уходи», ты уходишь. Не думаешь. Не смотришь. Просто уходишь. Вызываешь подкрепление. Понял?

— Понял.

— Хорошо. — Глеб взялся за задвижку. — Тогда пошли. Покажем Лене, как его место занял кто-то другой.

Он рванул дверь на себя. В лицо ударил холодный ветер, резкий, как с открытого севера.

За дверью был не подвал.

Пол под ногами дернулся. Стены сместились на долю сантиметра — и не вернулись назад.

В центре стоял человек. Немолодой, лет сорока, с черными глазами. В его руках — небольшое зеркальце с потемневшей оправой.

— Глеб, — сказал он. — Ты пришел. Я знал, что ты придешь.

— Леня, — ответил Глеб. — Отдай артефакт. Мы можем закончить это без крови.

— Без крови? — Шухов усмехнулся. — Ты серьезно? После всего, что было? После того, как ты занял мое место? После того, как ты позволил ей умереть?

— Не надо, — тихо сказал Глеб. — Не трогай Иру.

— А что, больно?

Шухов сделал шаг вперед. Под его ногой пол на мгновение «соскользнул» в сторону, но он даже не сбился с шага.

— Ты думал, я не знаю? Ты думал, я не помню, как ты пришел к начальству и сказал, что это твой пост? Что ты лучше справишься? А потом она погибла, и ты… ты даже не попытался ее спасти. Ты просто стоял и смотрел.

— Я не мог. Контора запретила.

— Врешь, — тихо сказал Шухов. — Ты уже делал выбор. Один раз. И тогда тоже остался только один вариант — тот, в котором ты ничего не сделал. Потому что его было проще выбрать.

— Контора…

— Контора! — Шухов рассмеялся.

Стена за его спиной дрогнула и медленно выгнулась внутрь, будто ее продавили из другой реальности.

— Ты всегда прикрываешься Конторой! Контора сказала, Контора запретила! А ты? Что ты сам решил? Ты хоть раз в жизни принял решение не потому, что тебе приказали?

Глеб дернулся, как от удара. Замер.

Я видел, как его лицо меняется — трескается привычное спокойствие.

— Ты прав, — сказал Глеб. — Я не принял решения. Я позволил системе решать за меня. И она решила, что Ира — допустимая жертва.

Шухов замер.

— Но я не за тем пришел, — продолжил Глеб. — Я пришел забрать артефакт. Не потому, что Контора сказала. Потому что ты не умеешь с ним работать. Ты сгоришь, Леня. И вместе с тобой сгорит весь квартал.

— А мне плевать, — сказал Шухов. — Мне плевать на них всех. Они смотрели, как она умирала. Они стояли и смотрели.

Он поднял зеркальце.

— Поздно.

Воздух дернулся.

Пол под ногами Глеба повело в сторону. Он шагнул — и не попал туда, куда шагнул. Нога ушла мимо, тело дернулось, он едва удержался.

— Назад! — резко сказал он.

В том месте, где он только что стоял, бетон сложился и исчез — будто его вырезали.

Шухов повернул кисть.

Стена за спиной Глеба выгнулась внутрь. Кирпичи пошли волной. Один сорвался и ударил его в плечо. Глеб дернулся, но сразу рванул вперед — прямо на него.

— Ты не умеешь с этим работать!

— А ты умеешь жить с этим? — спокойно ответил Шухов.

Зеркало дернулось.

Глеб рванулся в сторону — не успел.

Удар пришелся не в стену. В него.

Воздух сжался, и его вбило в пол.

Он выдохнул, не успев вдохнуть. Пальцы на секунду разжались. Нож звякнул о бетон.

Шухов не спешил.

— Вот теперь похоже на правду, — сказал он. — Без Конторы.

Он сделал еще шаг.

— Только ты и выбор.

Глеб дернулся, с усилием подтянул себя на локте.

Пол под ним снова дернулся, как будто пытаясь его сбросить.

Шухов шагнул ближе. Медленно. Уверенно.

— Смотри, — сказал он. — Вот так выглядит выбор.

Он повернул зеркальце прямо на него.

Глеб с трудом поднял голову.

— Уходи, — сказал он. Голос сорвался. — Сейчас.

Он не посмотрел на меня.

Как будто меня уже там не было.

— Но…

— Уходи, Денис. Это мое дело.

Он сделал шаг вперед.

Глеб лежал на полу. Шухов поднимал зеркальце.

«Я могу помочь».

Мысль была быстрой — и пустой.

Я понял это сразу — слишком ясно. Если останусь — погибнем оба, и это ничего не изменит.

Я стиснул зубы.

Развернулся — и побежал.

Я бежал, не оглядываясь.

За спиной что-то ударило с глухим треском. Пол дернулся. Стены скрипнули, будто их пытались сложить пополам.

Я вылетел в коридор, поскользнулся, врезался плечом в стену, выровнялся и побежал дальше.

Грохот за спиной нарастал.

Я выскочил во двор, споткнулся, рухнул в лужу, вскочил и побежал, не оглядываясь. Потому что если обернусь — вернусь.

Остановился только метров через сто, когда здание за спиной вздрогнуло и осело, подняв облако пыли и искр.

Я стоял на коленях посреди улицы, смотрел на огонь, который лизал небо, и не мог дышать. Телефон выпал из рук. Я нашарил его, набрал Контору, услышал спокойный голос оператора и закричал:

— Глеб там! Глеб внутри!

Оператор что-то говорил, но я не слышал. Я смотрел на здание, перекошенное и треснувшее, будто его тряхнуло изнутри, и ждал. Ждал, что Глеб выйдет. Ждал, что он появится из этого надломленного камня, как появлялся всегда — живой, целый, с этой своей усмешкой.

Глеб вышел через десять минут. Из разбитого окна первого этажа, шатаясь, опираясь на стену. В руках он держал артефакт — небольшое зеркальце с потемневшей оправой, уже не дающее четкого отражения. Одежда его была покрыта пылью, лицо — в пыли и разводах грязи, будто его вытащили из-под завала, но он улыбался. А вот глаза — нет.

Я подбежал к нему, подхватил под руку и только тогда понял, насколько он тяжелый.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — Глеб кашлянул. — Леня... он не вышел.

— Он... погиб?

— Не знаю. — Глеб посмотрел на догорающее здание. — Может, погиб. Может, ушел через портал. Я не успел закрыть. Артефакт сработал раньше.

Он протянул мне предмет. Тот был легким и прохладным, и я почувствовал, как по руке проходит сухой, едва заметный разряд, будто от резкого порыва холодного воздуха.

— Что это?

— Ключ, — сказал Глеб. — Или часть его. Таких частей четыре.

Он выглядел как старое зеркальце, в котором отражение запаздывало на долю секунды, будто сначала возникало намерение, а уже потом — само действие.

— И каждая такая часть открывает не дверь, а выбор, после которого остальные варианты просто перестают существовать, как будто их никогда не было.

Мы стояли на пустой улице, смотрели, как приезжают пожарные, как Контора перекрывает квартал, как люди в черном начинают свою работу.

— Денис, — сказал Глеб, когда нас уже усаживали в машину. — Ты спросил меня, почему я не взял группу захвата. Я соврал. Я знал, что это Леня. Я хотел поговорить с ним сам. Хотел... не знаю. Понять.

— Понять что?

— Почему он ушел. Почему не остался. Может, он был прав.

Я посмотрел на наставника. Впервые я видел его таким — уставшим, сомневающимся, почти обычным.

— Ты думаешь, он был прав? — спросил я.

Глеб долго молчал. Вокруг пахло гарью, дождем и чем-то сладковатым — артефактом.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Я не знаю, что правильно, а что нет. Я знаю только одно: ты должен контролировать всё. Свои чувства, свою силу, артефакты. Если потеряешь контроль — потеряешь себя, а если удержишь любой ценой — однажды не узнаешь, кем стал.

Он отвернулся к окну. Я смотрел на его спину, на всклоченные волосы, на руки, сжатые в кулаки, и думал: этот человек только что едва не погиб, потерял друга, спас квартал от уничтожения — и все еще не знает, прав или нет.

«Это единственное, чему я могу у тебя научиться», — повторил я про себя. — «Контролируй всё».

Я сжал в руке зеркальце.

Оно пульсировало — едва заметно, в такт моей мысли.

И вдруг я понял: других вариантов у меня больше не будет — и, возможно, их не было никогда.