Право на страдание

Алексей прижался лбом к холодному стеклу балконной двери, слушая, как за стеной всхлипывает жена. Именно всхлипывает, а не плачет. Коротко, с надрывом, как будто чем-то поперхнулась. Так она делала уже месяц, с тех пор как адвокат развёл руками: «По второму делу, Алексей Викторович, всё очень серьёзно. Готовьтесь к худшему». Но худшее уже давно поселилось в их двухкомнатной квартире. Оно сидело в папке с квитанциями на коммуналку, которую нечем оплатить. В пустом холодильнике, где лежали только творожки для Саши. В глазах жены, в которых когда-то жила радость, а теперь была только выгоревшая до дна ненависть. К нему. К ситуации. К Богу, который дал им такого ребёнка. Иногда ему казалось, что эта ненависть — единственное, что её ещё держит.

Он потёр переносицу. Сегодня был суд по первому делу. Он сидел на скамье подсудимых и чувствовал, как взгляд судьи скользит по его мятому пиджаку, купленному когда-то для успеха, которого не случилось. Потом была встреча с «кредитором». С человеком по имени Стас, у которого были маленькие спокойные глаза и привычка класть на стол руки ладонями вверх, словно показывая: «Я чист перед тобой». У него на правой руке не хватало мизинца, и Алексей всегда непроизвольно косился на обрубок. Стас тихо сказал, разглядывая свои короткие ногти: «Лёш, ну зачем ты меня вынуждаешь? У меня тоже есть семья. Дай мне хоть что-то, а то мне твою семью жалко». Алексей сглотнул ком и пообещал. Он сейчас только и делал, что всем и всё обещал, зная, что не сможет выполнить.

Алексей повернулся и пошёл по коридору, на ходу сбрасывая пиджак. Он прошёл мимо приоткрытой двери в детскую. Катя лежала на диване, уставившись в потолок, её лицо было мокрым. Она не сразу его увидела, а когда заметила, то быстро отвернулась. Но Алексей успел поймать отблеск чего‑то иного в её глазах, не ненависти, а изнеможения. Она сжала пальцами край подушки, будто ища опору, и замерла, глядя в пустоту. Он не стал входить, не было смысла. Зайдя в спальню, он с нежностью посмотрел на кровать. На ней, свернувшись калачиком, спал сынок, уткнувшись носом в подушку. Его светлые волосы растрепались, и, как всегда, один кулачок лежал под щекой. Алексей сел на край кровати, и всё его нутро, что болело от напряжения последние два года, наконец размягчилось. Он осторожно провёл ладонью по тёплой голове сына. Кожа на виске была как тончайший бархат. Саша сглотнул во сне и прижался к его руке.

Вот она, единственная валюта, курс которой постоянно растёт. Эта тихая комната и дыхание сына. Эта абсолютная, не требующая слов связь. Катя говорила: «Он ничего не понимает, Лёша! Он как растение!» Но Алексей знал, что это неправда. Когда ему было совсем невмоготу, он приходил сюда, садился на пол и молча смотрел, как Сашок кружится по комнате, вращает перед носом линейкой или внезапно замирает, глядя в одну точку. Иногда он мог подойти и сесть к нему спиной, приваливаясь всем своим весом. Это были доверие и любовь, без договоров и условий. Тут его не считали неудачником.

Он лёг рядом, обняв сына за спину. Тот вздохнул глубже и расслабился. Алексей закрыл глаза, вдыхая запах сына. Завтра снова в СК, потом к адвокату, потом пытаться дозвониться до бывшего партнёра, который снова не ответит... Но это завтра, а сейчас только близость этого маленького тёплого тела и тихое посапывание. Он уже проваливался в забытье, когда почувствовал, что в комнате есть кто-то ещё. Он открыл глаза и обернулся к окну. У которого, в полосе лунного света, пробивающегося между штор, стояла фигура. Фигура была плотной и тёмной, и казалось, что она поглощает свет. Очертания были человеческими, но они дрожали, как воздух в жару над асфальтом. Алексей даже не дёрнулся, потому что в нём не осталось страха за последние два года. Была только давящая обречённость неизбежного.

— Время вышло, Алексей, — сказала фигура. Голос был сухой и спокойный. В нём была простая констатация факта, а не угроза.

Алексей медленно, чтобы не разбудить сына, приподнялся на локте. Его сердце билось тяжёлыми глухими ударами.

— Кто вы? — прошептал он губами.

— Ты прекрасно понимаешь, кто я. Можешь называть Жнецом. Удобное клише, не так ли? — В голосе мелькнула едва уловимая искра чего-то, отдалённо напоминающего иронию. — Хотя моя работа больше похожа на бухгалтерскую. Подвожу итоги, и твой баланс, к сожалению, подошёл к нулю.

— Я не могу сейчас, — выдавил Алексей. — Вы видите? У меня сын.

Он инстинктивно прикрыл Сашу своим телом.

— Вижу. Вижу всё. Долги. Уголовные дела. Слёзы жены в соседней комнате. Два года без денег. Жизнь на подачки друзей и на пенсию по инвалидности этого ребёнка. Это и есть твоё «не могу»? — Фигура не двигалась. — Зачем тебе это? Это медленное разложение, а не жизнь.

— Это моя жизнь! — голос Алексея сорвался на шёпот, резкий и сиплый. — Я не могу их оставить. Они пропадут без меня.

— Они уже пропадают, причём именно с тобой. Тебя или посадят лет на пять, или человек без пальца сделает то, о чём намекал. И тогда они останутся одни. Только без тебя у них появится шанс.

Алексей почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Какой шанс? Я им нужен!

— Твоя жена ненавидит каждую секунду этой жизни. И ты причина этого. Ты — её боль и унижение. Когда тебя не станет, её гнев закончится, и ей придётся просто выживать. Она устроит сына в интернат, а сама пойдёт работать кассиром или уборщицей. Да не важно кем. У неё появится простая цель: заработать хоть что-то и навестить его в выходные. Она выдохнет. И возможно, наконец, увидит в нём своего ребёнка, а не пожизненный крест. Без твоего вечного чувства вины и её вечной злости на тебя.

Слова оставляли след в душе, как царапины. В них была чудовищная, пусть и извращённая логика. Алексей вспомнил, как вчера вечером Катя сгорбившись стояла у окна. Она не слышала, как он вошёл. Её плечи дрожали, но без всхлипов, словно вся влага уже иссякла. Она повернулась, увидела его и тут же распрямила спину, а лицо стало жёстким. «Что?» — бросила она. И в этом «что» было всё: усталость, обида и безысходность.

— Ему нужна моя любовь, а не интернат, — сказал Алексей, и голос его задрожал. — Он боится чужих. Он не говорит и даже не сможет пожаловаться в случае чего!

— В тебе говорит эгоизм. Твоя потребность быть нужным. Ты держишься за него, как за щит. «Посмотрите, у меня есть причина страдать, я герой». Но это не геройство, а трусость.

— Это всё, что у меня осталось! — он чуть не закричал, и Саша во сне вздрогнул. Алексей замер, затаив дыхание. Мальчик повернулся и притих. — Это единственное, что имеет значение.

— Твоё время вышло, — повторил Жнец без эмоций, как автомат.

Животное отчаяние поднялось из живота и сжало горло. Алексей впился пальцами в край матраса.

— Нет вариантов? Совсем? Обменять на что-то? Отсрочка?

Молчание несколько секунд повисло в лунном свете. Жнец, казалось, впервые внимательно разглядывал его.

— Ты просишь сделки, как у того человека без пальца. Но у меня не бывает отсрочек. Есть только... перспектива, — раздался его голос, ставший чуть тише, почти задумчивым. — Ты цепляешься за этот миг, как будто он единственный. А он — лишь один из многих. Ты умирал уже много раз и рождался в других телах. У тебя были другие жёны и другие дети. Десятки, сотни лиц, которых ты любил так же яростно, как этого мальчика. И все они — всего лишь эпизоды. Если ты уйдёшь сейчас, то шагнешь в другую жизнь и будешь счастлив. У тебя будут здоровые, говорящие дети, и боль этой жизни забудется, как страшный сон.

Картина возникла перед внутренним взором с пугающей яркостью. Солнце. Зелёный луг. Смех детей. Лёгкость в груди, которой не было, кажется, никогда. Возможность начать с чистого листа. Без этого груза позора, долгов и бессилия. А потом его взгляд упал на профиль Саши и на его длинные ресницы, лежащие на щеке. На полуоткрытый влажный рот и на родинку на шее, точь-в-точь как у его матери.

— Но это… это будут не его глаза, — тихо сказал Алексей. — Это будет другая душа. Не его.

— Да. Другая. Как и все остальные до него.

— Я не хочу других. Я хочу только своего сына. Ты не представляешь, как я люблю его.

— Это всего лишь химия нейронов. Привязанность. Биологическая программа, приправленная твоим отчаянием.

— Нет. Это мой выбор.

Он сказал это твёрдо, и внезапно вся дрожь ушла. Осталась только усталость и странная, непоколебимая уверенность.

Фигура у окна, казалось, впервые покачнулась.

— Ты хочешь променять путь к покою и к новым горизонтам на этот миг? На одну-единственную, разбитую жизнь с ребёнком, который никогда не скажет тебе «папа»? Которая вся — это сплошные боль и унижение? Которая даже не капля в море вечности, а пылинка?

Алексей посмотрел на сына. Вспомнил, как Саша сегодня днём, устав от кружений, приполз, положил голову ему на руку и затих. Его волосы щекотали руку, а на запястье едва ощутимо пульсировало тепло его дыхания. Он просто сидел и смотрел в стену. И в этот момент в груди у Алексея распустился такой безумный цветок счастья, что он чуть не задохнулся. Это и правда было мигом, но это был его миг!

— Да, — выдохнул он. — Я так хочу.

Тишина в комнате стала абсолютной, и даже шум ночного города за окном куда-то исчез. Луна сдвинулась, и полоса света теперь лежала на полу. А жнец исчез, как будто его и не было.

Алексей медленно лёг обратно, притянул к себе спящего сына, прижался губами к его затылку. Тело было тёплым и родным. За стеной наконец прекратились всхлипывания и воцарилась гнетущая тишина. Он выбрал родной запах своего ребёнка и страх в глазах Кати. Выбрал пустой холодильник и тихий стук любимой машинки Саши о ламинат по утрам. Выбрал каждую ночь в этой кровати, где его за ладонь держала чья-то маленькая, доверчивая ручка.

Скоро рассвет. Нужно будет вставать и варить сыночку кашу, ловить на себе холодный взгляд жены и идти туда, где его презирают... Он закрыл глаза, прижавшись губами к макушке сына. Его рука по-прежнему лежала на груди сына, чувствуя под ладонью тихое, упрямое биение, а потом легла поверх детской ладони. Больше ничего не было. Только это дыхание и только этот миг. И этого мига ему хватило, чтобы сказать «нет» целой вечности...