Право сильного

Право сильного.

Повесть

Пролог. Яблоки

Когда бежишь и воздуха не хватает так, что лёгкие горят, а перед глазами плывут чёрные точки, в голове всплывают совершенно неожиданные вещи.

Например, запах Аниных волос. Она мыла голову смешным шампунем с веселым единорогом на этикетке, пахнущим яблоками. Искусственными, химическими, но когда после трёх недель в лесу утыкаешься носом ей в макушку — это рай. Это стоит всего дерьма, через которое проходишь.

Аня хохотала. Требовала мультик про свинку Пеппу. Обычный вечер. Квартира в многоэтажке, скрипучий диван, чай с овсяным печеньем.

А сейчас этот запах почти не чувствуется. Её волосы стали тусклыми, пахнут потом и болезнью. Она лежит на продавленном диване в нашей времянке, укрытая старым одеялом, и смотрит в потолок остановившимися глазами. Четыре года. Ей всего четыре года.

Три дня назад она ещё смеялась и просила мультик. А теперь молчит, только иногда стонет. Местная знахарка, баба Нюра, сказала: «Сдвиг миров открыл не только двери для эльфов и прочей нечисти, но и болезни из тех миров пришли. Твоя девочка не от нашего мира, её тело не справляется. Нужно средство оттуда, где болезнь зародилась». И дала мне рисунок — оленя с ветвистыми рогами, светящегося зелёным. Сказала, что в лесах за горами есть храм эльфов, и там на алтаре стоит статуэтка такого оленя. Она может вылечить. Может.

Я не спрашивал, откуда она знает. Просто поверил. Потому что если не верить, остаётся только сидеть и смотреть, как дочь угасает.

Да, наш мир перемкнуло, а Аня заболела. Тогда в один миг рухнуло все. Кто бы мог подумать, что все эти параллельные вселенные существуют и некоторые врезаются со всем их содержимым в нас. И теперь люди не венец эволюции, а есть другие, не люди, и они очень недовольны, что, такие как я, дышат теперь одним с ним воздухом.

Сейчас я бегу по лесу, где деревья выше, чем дом, в котором я вырос. За мной бегут те, кто считает меня мясом. А я должен принести дочери то, что ее вылечит. Возможно. Но я все равно должен выжить и вернуться. Даже если это всего лишь один шанс на тысячу.

Она прошептала вчера: «Папа, я хочу яблоко». А у меня не было. Я сказал: «Завтра принесу». А завтра может не наступить.

Сердце колотится где-то в горле. Ноги наливаются тяжестью. Я запалено хватаю воздух ртом.

Дыши. Главное — дыши. Шаг, ещё шаг. Не думай о том, что сзади. Думай о том, что впереди.

---

Глава 1. Погоня

Бегу.

Лес мелькает перед глазами, ветки хлещут по лицу, пот заливает глаза. Лёгкие горят, в боку колет так, будто туда воткнули раскалённый прут. Но нельзя останавливаться. Совсем нельзя.

За спиной — тишина.

Не та тишина, когда лес спит. А та, когда за тобой идут. Легко, почти неслышно, ступая так, что даже ветка не хрустнет. Ведь я забрал у них кое-что. И спалил их священные деревья. Три меллорна. С серебряной корой и листьями, которые светились в темноте. Красивые, наверное. Мне было не до красоты, мне было нужно время. Я полил их бензином из канистры, чиркнул зажигалкой и побежал, не оглядываясь.

Они не орали. Они просто смотрели, как горит их святыня. А потом двинулись за мной.

Молча.

В кармане разгрузки лежит маленькая статуэтка. Олень с ветвистыми рогами. Тёплая, гладкая, будто живая. Я даже не смотрел на неё толком — схватил ее, обрушив остальные предметы на алтаре в их храме, и рванул. Статуэтка была точно как на рисунке. Моя единственная надежда вылечить дочь. И именно поэтому я решился на смертельный риск и забрал у ушастых их артефакт. Хоть меня и предупреждали, что эльфы просто так не отдадут. Но. Если сравнивать здоровье дочери и остальной мир - к черту всех остальных.

А сейчас главное — ноги.

Выстрел.

Пуля впивается в ствол справа от головы. Кора летит в лицо. Преследователи, мать их, бьют с рук, на бегу, и всё равно почти в яблочко. Хорошо, что не совсем в яблочко.

Ещё выстрел — слева. Пристрелялись. Целятся. Играют.

Я не слышу их шагов. Только выстрелы. Только шелест листвы там, где они проходят. Они текут между деревьями, как вода, мягко обтекая все препятствия.

Эльфы появились в нашем мире после сдвига. Красивые, как модели, владеющие лесной магией и абсолютно ненавидящие нас – людей. Да и всех остальных, наверное, тоже. Потому что мы шумные, мы рубим деревья, нас много и мы имеем наглость ходить по одной земле с ними. Поэтому попасть им в руки – верная смерть. Мучительная, долгая и очень изобретательная. Тут им нет равных.

Вылетаю на дорогу. Старую, разбитую, заросшую травой. И вижу дом.

Каменный. Двухэтажный. Стены из дикого булыжника, крыша провалилась, окна — чёрные дыры. Старая усадьба, еще дореволюционная. Такие строили на совесть, чтобы стояли вечно.

Для меня это шанс. Влетаю в проём двери, чуть не снося плечом гнилые доски. Внутри темно, пахнет сыростью, мышами и временем. Каменный пол, лестница наверх, обломки мебели. В тишине только моё дыхание. И стук сердца.

Лечу по ступеням наверх, перепрыгивая через провалы. Третья подо мной подламывается — едва успеваю ухватиться за перила. Матерюсь сквозь зубы.

Наверху — комната. Большая, с двумя окнами. Одно на дорогу, другое во двор. Идеально.

Бросаюсь к окну, выглядываю осторожно, вжавшись в стену.

Они выходят на поляну перед домом. Черт, много. Я насчитал одиннадцать, но, возможно, ошибся. Высокие, тонкие, в плащах под цвет коры. Солнце светит им в спины, подсвечивая их светлые волосы. Идут медленно, уверенно и бесшумно. Рассредоточиваются. Один, чуть впереди, показывает рукой: двое налево, двое направо, остальные — прямо.

Командир. На поясе у него кобура. Не самопальная, а красивая, с тиснением. И торчит оттуда не ствол местной работы, а настоящий револьвер. «Кольт», кажется. Пижон.

В руках у каждого — винтовки с болтовым затвором. Длинноствольные, с тёмным деревом лож. Один выстрел — перезарядка. Но им хватает, ведь они не промахиваются – они эльфы. Они не используют автоматическое оружие,, слишком презирают нас и наши технологии. Так бы ходили со своими луками, но калибр 7.62 и проникающая способность хорошего боеприпаса даже их убедили в своём превосходстве.

Отползаю к другому окну, раздвигая локтями мусор на полу. Во дворе пусто, но я знаю — они уже там. Просто ждут.

Проверяю автомат. У меня АК-12, «сотка», три магазина в разгрузке по тридцать патронов. Два полные, третий начат — в нем осталось патронов двадцать. Маловато на одиннадцать целей. Но у них перезарядка после каждого выстрела, а у меня — очередь. Кто кого — посмотрим.

Снаружи голос. Командир говорит по-русски чисто, без акцента:

— Выходи, человек. Мы знаем, что у тебя. Отдай статую — и умрёшь быстро. Обещаю.

Врут. Я знаю, что врут. Но предложение заманчивое. Быстро — это не больно.

Я молчу. Выцеливаю край стены, где мелькнула тень. Палец на спуске.

— Ты сжёг меллорны, — продолжает командир. Голос спокойный, но в нём звенит сталь. — Ты осквернил храм. Ты взял то, что принадлежит богам. За это мы будем убивать тебя долго. Неделю. Каждый день — по кусочку. Твои крики будут слышать в лесу. И никто не придёт.

Спасибо за подробности, ушастый. Очень мотивирует. Буду знать, что попал не в туристический лагерь, а в секту фанатиков с огнестрелом.

Щелчок затвора. Кто-то заряжает винтовку.

Я выглядываю на секунду. Двое перебегают к сараю. Один застыл за углом. Вскидывает винтовку, целится в моё окно.

Дурак, торчит наполовину. То ли самоуверенный, то ли опыта нет.

Медленно поднимаю автомат. Задержка дыхания. Выдох. Плавно выжимаю спуск.

Короткая очередь — два патрона. Эльф дёргается, падает. Винтовка летит в сторону.

Один.

Сразу откатываюсь. В то место, где я только что стоял, влетает пуля. Камень крошится, брызги секут щеку. Если бы замешкался на секунду — голова всмятку.

Отползаю к другому окну. Выглядываю — и сразу ныряю назад. Пуля чиркает по подоконнику, выбивая щепки.

Увидели. Засекли. Теперь они знают позицию. Теперь начнут обходить.

Сердце колотится где-то в горле. Руки мокрые, но не дрожат. Уже не дрожат.

Внутренний голос, спокойный и холодный, ведёт счёт:

«Они пойдут с трёх сторон. Лестница — самая опасная. Если прорвутся на первый этаж — прижмут внизу. У них винтовки, в коридоре им не развернуться. Значит, полезут по одному. Или попробуют выкурить».

Снизу шаги. Почти неслышные. Тени скользят по первому этажу.

Подползаю к проёму лестницы. Вижу тёмный силуэт. Эльф поднимается, прижимаясь к стене. Винтовка вскинута, ствол смотрит вверх, приклад плотно прижат к плечу. Красивый, сука. Длинные светлые волосы, точеное лицо. И глаза — бешеные, зелёные, светятся в полумраке.

Он ждёт, когда я высунусь.

Я не высовываюсь. Вместо этого просовываю ствол автомата между перил и даю короткую очередь вниз, не глядя. Крик. Грохот падающего тела.

Два.

Теперь они злее. Теперь попрут.

Отползаю обратно к окну. Во дворе уже трое. Перебегают, прикрывая друг друга. Один вскидывает винтовку — я ныряю вниз, пуля выбивает каменную крошку из стены над головой.

Вскакиваю, даю длинную очередь по мелькающим фигурам. Пули крошат камень сарая, вздымают пыль. Один споткнулся, упал — то ли задело, то просто укрылся. Не поймёшь.

Первый магазин пуст. Сброс. Новый. Затвор дёргается, досылая патрон. В разгрузке остался последний, неполный.

«Один магазин и половина другого — это примерно пятьдесят патронов. Потратил уже много, но и эльфов меньше. Сколько там? Шесть? Семь?»

Снизу дым. Подожгли что-то. Воняет палёной травой, едкой химией. Опять этот дым. Хотят выкурить. Значит, и тут научились.

Плевать. У меня автомат и я наверху. Ветер в окно выдует.

Слышу щелчок — кто-то перезаряжается. Выглядываю — двое ломятся в дверь первого этажа. Пока они возятся с затворами, я вскакиваю, высовываюсь в окно, стреляю почти вертикально вниз. Очередь — и один из них остаётся лежать на крыльце. Второй прыгает в сторону, укрывается за углом.

Три. Или четыре. Я сбился со счёта.

В ответ — выстрел. Пуля обжигает плечо. Ха, снайперы хреновы, промахнулись. Прошло вскользь, но больно, мать вашу, больно. Дёргаюсь, вжимаюсь в пол.

Горячая, липкая кровь течёт по руке. Шевелю пальцами — рука работает. Значит, не задеты сухожилия. Просто мясо.

Мясо заживёт. Если выживешь — заживёт. А если нет — какая разница?

— Эй, человек! — кричит командир. Голос ближе. Он где-то внизу, под окном. — Ты хорошо дерёшься. Для червя. Мы оценили. Верни статую — и я оставлю тебе глаза. Будешь смотреть, как мы едим твоё сердце.

Смешно. Прямо обхохочешься. Эльфийский юмор — тонкий, как их пули. И такой же больной.

Достаю из кармана статуэтку. Маленькая фигурка оленя. Тёплая. В темноте комнаты она светится слабым зелёным светом. Красивая. Наверное, очень ценная.

— Эй, ты! — не лезу я за ответом в карман – Слова как вода, чем больше фильтруешь, тем меньше проблем с почками! — ору я и для солидности стреляю одиночным в направлении голоса командира.

Снизу вопль. Командир что-то орёт на своём языке. Двое эльфов ломятся через лужайку в дом, не прячась. Слышно, как щёлкают затворы — перезаряжаются на бегу.

Встречаю их на лестнице. Длинная очередь в упор. Первый кувыркается вниз, второй прыгает в сторону, но я достаю быстрее. Он падает как сломанная кукла на грязный пол, а я откатываюсь за стену и опять начинаю дышать. Резкий запах сгоревшего пороха. Висящая в воздухе пыль. И железный запах крови, перебивающий все остальное.

Шесть. Семь. Не важно.

Магазин пуст. Вставляю последний, дёргаю затвор.

В комнате темнеет. Дым поднимается выше. Или это наступает просто вечер? Я теряю счёт времени.

Чёрт. Надо уходить. Но куда? Внизу — они. Снаружи — они. Тихо перемещаюсь вдоль дальней стены, перешагивая через обломки стула.

И тут пол уходит из-под ног.

---

Глава 2. Подвал

Падение — вечность. Удар спиной об пол выбивает воздух из лёгких. Лежу, смотрю в квадрат серого неба далеко наверху. Наверное, это был какой-то люк. И гнилые доски.

Класс. Просто класс. Я в каменной яме. Сверху эльфы. Снизу — хрен знает что. Жизнь — боль. Буквально. Пытаюсь встать — и понимаю, что не всё так просто.

Нога, точнее, лодыжка, простреливает болью. Больно так, что темнеет в глазах.

Сажусь, ощупываю ее. Лодыжка горячая и сразу опухла. Вывих или растяжение. Только бы не перелом. В общем, хрен его знает. Я не врач. Я просто человек, который пытается выжить и вернуться к дочери.

Хотя в философском смысле, когда больно — это хорошо. Больно значит, что ты ещё жив. Когда перестанет быть больно — тогда и паникуй. Так и буду себя утешать, когда до меня доберутся ушастые.

Шипя сквозь зубы как перегретый чайник, стягиваю ботинок. Берусь за ногу и зажимаю в зубах рукав куртки.

Рывок.

Мир перед зажмуренными глазами взрывается. Я ору — беззвучно, потому что зубы стиснуты. Пот заливает глаза. Перед глазами плывут красные круги. Минута. Две. Три.

Отпускает.

Шевелю ногой. Вроде работает. Больно, но терпимо. Перематываю лодыжку бинтом, фиксирую ступню. Все, можно идти.

Автомат рядом. Хорошо. Проверяю магазин — осталось десять патронов. Хоть что-то. Статуэтка? Опускаю руку в карман разгрузки. На месте. Пока все не зря.

Встаю и опираюсь на стену. Под рукой шершавый камень. Старый и замшелый. Под ногами — земля и кости. Много костей.

Чиркаю зажигалкой. Черепа. Человеческие. Рёбра, позвонки. И ржавые кандалы на стенах.

Уютненько тут. Какие еще неожиданные открытия в этом чудесном подвале? Неупоенные духи? Интересно, кого тут держали? Причина смерти очевидна, судя по проломленным черепам. На эльфов не похоже – они бы не только черепа, а и все остальное в труху превратили. Больные сукины дети.

Иду дальше. Подвал большой, под всем домом. Натыкаюсь на железную дверь. Ржавая, но засов с этой стороны. Дёргаю — поддаётся со скрежетом.

За дверью — темнота. И запах. Запах дыма, пота и ещё чего-то живого.

— Руки вверх, — хрипит голос из темноты. — Или проломлю башку.

Я поднимаю руки.

— Свои, — говорю. — Насколько тут вообще могут быть свои.

Чиркаю зажигалкой.

В углу сидит гном. Коренастый, лысый, с рыжей бородой, в кожаном доспехе, изодранном в клочья. В мощной лапе — обрезок трубы. Глаза бешеные.

— Ты кто? — хрипит он.

— Местный. А ты?

Он смотрит на меня. Потом вдруг начинает смеяться. Кашляет, хрипит, но смеётся.

— Местный, — повторяет он. — Здесь. В этом дерьме. Боги любят шутки. - Я Бьорн, чувствуй себя как дома. – он широко обводит рукой подвал. Я замечаю у него на боку рану, кое-как перевязанную пропитавшейся кровью тряпкой.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ним. В темноте его глаза блестят, как у кота.

— Слушай, гном. А ты как здесь оказался? Охотился?

Он криво усмехается, морщится от боли в боку.

— Охотился. На оленя. Забрался далеко, думал, мясо детям нужнее, чем моя осторожность. Дети, знаешь, они не спрашивают, есть ли у тебя силы. Они просто хотят есть.

— Двое?

— Трое. Две девчонки и пацан. — Он говорит это с такой гордостью, будто перечисляет титулы короля. — А у тебя?

Я молчу секунду. Потом:

— Одна. Дочка. Четыре года. Тоже хочет есть.

Гном кивает, словно мы только что обменялись паролями.

— Значит, есть за что драться, местный. Это хорошо. У кого нет детей, тот дерется только за свою шкуру. С таким можно идти в разведку, но не в бой. А с тобой, глядишь, и в бой можно.

— Почему ты так уверен?

— Я тебя проверяю. — Он протягивает флягу. — Пей. Выживем — научу тебя варить пиво по-настоящему. Не то что эти ушастые поэты.

Я делаю глоток. Вода. Хорошая, чистая. Отдаю ему.

— У тебя есть оружие? — спрашивает Бьорн.

— Автомат. Патронов мало. Около десятка осталось.

— У меня вот это. — Он кивает на трубу. — И кое-что ещё.

Он шарит за спиной и вытаскивает револьвер. Огромный, тяжелый как моя жизнь, ствол как у небольшой пушки.

— Два патрона, — вздыхает Бьорн. — Маловато для тех, кто наверху. Сколько их?

— Было одиннадцать. Я штук семь снял. Может, восемь. Осталось трое-четверо. Плюс командир.

— Всё равно маловато. Чем ты их разозлил?

— Спер у них кое-что, — говорю я. — И меллорны спалил.

Бьорн присвистывает.

— Ну ты и зверь, местный. Теперь понятно, почему они так взбесились. — Он косится на мой карман. — Покажи.

Я достаю статуэтку оленя. В темноте подвала она мягко светится, переливается зеленым светом.

Гном смотрит, хмурится.

— Слышал о таких. Это не просто статуэтка. Это маяк. Они по ней своих находят. И чужих тоже. Пока она при тебе, они тебя чуют.

— Чего ж ты раньше не сказал? — Я прячу её обратно.

— А ты спросил? — усмехается Бьорн. — Ладно, потом думать будем. Сейчас надо валить.

Сверху шаги. Эльфы нашли люк. Совещаются.

— Эй, внизу! — кричит командир. — Мы знаем, что вас двое. Гном, мы тебя помним. Ты убежал, но ненадолго. Мы спустимся и закончим.

— Пусть попробуют, — шепчет Бьорн. — У меня труба. У тебя автомат. Устроим вечеринку. Потихоньку - помаленьку, перебьем всю деревеньку.

— Да ты поэт. И философ.

— Ага, меня так дома и звали. Хочешь еще умных мыслей, только спроси.

---

Глава 3. Осада

Первый спускается на верёвке.

Мы ждём в темноте. Я считаю про себя. Когда его ноги мягко касаются пола, я на секунду чиркаю зажигалкой — отвлечь. Бьорн бьёт его трубой по коленям. Хруст. Эльф падает как срубленный меллорн и орёт. Я бью прикладом в голову, обрубая крик.

Громкий хруст проломленного черепа и тишина.

Красивый был, сука. Прямо с обложки. Жалко портить такую морду. Но жить хочется больше, чем любоваться.

Забираем винтовку, нож, флягу. Бьорн жадно пьёт.

— Хорошая вода – отпыхивается он. – Сразу жить стало веселее. Глянь, пива нет там случайно?

Второй эльф умнее. Он не лезет. Вместо этого они начинают дымить. Жгут какую-то дрянь и кидают в люк. Дым ест глаза, лёгкие.

Мы забиваемся в дальний угол, дышим через мокрые тряпки. Бьорн кашляет, харкает кровью.

— Долго не просидим.

— Знаю.

Глаза слезятся. В горле першит так, будто наждаком прошлись. Каждый вдох — пытка.

— Эй, внизу! — голос командира эхом гуляет по подвалу. — Любуетесь? Это пыльца иссохших цветов Лориэна. Для нас — лёгкий туман, для вас — медленная смерть. Лёгкие сгниют за час. Отдайте статую — брошу верёвку.

Я молчу. Бьорн матерится сквозь зубы.

— Слышь, ушастый! — хрипит он. — А у тебя совесть не завянет? Или у вас там вместо неё второй позвонок?

Тишина. Потом командир спокойно:

— Совесть? Мы существуем тысячи лет. Люди — как комары: жужжите и кусаете, но и те и другие дохнут от одного хлопка. Мне не жаль комара.

— А ты сам в человека стрелял когда-нибудь? — спрашиваю я, сдерживая кашель. — Не с дерева из лука, а глядя в глаза?

Пауза.

— Приходилось.

— И что чувствовал?

— Ничего. Как будто ветку сломал.

— Врёшь. — Я кашляю, но продолжаю. — Если бы ничего не чувствовал, не стал бы обещать «быструю смерть» в начале. Тебе не всё равно. Ты злишься. Мы, комары, сожгли ваши священные деревья. Мы посмели тронуть ваших богов. И теперь ты дышишь ровно только потому, что тренировался сотни лет. А внутри у тебя — такая же ненависть, как у меня. Только я её не прячу.

Молчание. Слышно, как потрескивают доски сверху, когда эльфы ходят по этажу.

— Ты ничего не понимаешь, человек, — наконец говорит командир. Голос стал ниже, жёстче. — Вы не способны понять. Но ты прав: я ненавижу. И я хочу, чтобы ты мучился. Поэтому я не стреляю сразу. Я даю тебе надышаться пыльцой.

Бьорн сжимает мою руку. Шепчет:

— Он тянет время. Хотят, чтоб мы ослабли и сами выползли.

— Знаю. Ищем выход.

Дым густеет. Бьорн кашляет всё сильнее, я чувствую, как слабеют ноги. В углу, возле стены, замечаю щель. Тонкая, но из неё тянет воздухом — чуть свежее.

— Бьорн, смотри.

Гном подползает, ощупывает кладку. Камни вокруг щели крошатся.

— Старая кладка… Не наша и не эльфийская… Раствор как песок. Если долбануть…

— Чем долбануть? У нас только автомат и труба.

Он смотрит на меня. Глаза красные, слезящиеся, но в них мелькает мысль.

— У тебя есть граната?

— Нет.

— Тогда будем долбить прикладами.

Мы встаём на колени и начинаем яростно бить прикладами в стену вокруг щели. Камни поддаются, сыплется труха. Сверху крик:

— Они ломают стену! Быстро вниз!

Но мы уже пробили дыру, достаточную, чтобы пролезть. Хватаем трофеи и ныряем в темноту. Сзади грохот — эльфы прыгают в подвал.

— Ползи! — шипит Бьорн.

Лезем. Ход узкий, низкий. Бьорну нормально, я сгибаюсь в три погибели. Спина горит, нога ноет, плечо саднит. Ползём быстро, на ощупь. Руки в крови — ободрал о камни.

— Бьорн, — шепчу я, чтобы не слышать собственного дыхания.

— Чего?

— Далеко ещё?

— Откуда я знаю? Я же не крот. Ползи давай.

Пауза. Слышно, как он шарит руками по стенам.

— Странно, — бормочет он. — Кладка старая, но не человеческая. Слишком ровная. И камни не наши, не здешние. Похоже на гномью работу, но гномы здесь не жили. Ни одного нашего знака.

— Может, эльфы построили?

Бьорн фыркает так, что эхо проносится по ходу.

— Эльфы? Эти веточки в штанах? Они в камне ни черта не смыслят. Они песни поют и стрелы строгают. Это кто-то другой. И, знаешь, местный… мне это не нравится.

— А что тебе вообще нравится?

— Пиво. И чтобы дети были сыты. А всё остальное — терпимо.

Я улыбаюсь в темноте.

Сзади крики — эльфы в подвале.

— Быстрее! — шипит Бьорн.

Впереди свет. Серый, дневной. Живой.

— Выход!

Вываливаемся. Лес. Овраг за домом. Мы с другой стороны.

Свет. Воздух. Свобода.

— Бежим!

Но бежать некуда. Эльфы уже огибают дом. Двое выскакивают из-за угла. Винтовки вскинуты.

Я падаю на колено, вскидываю автомат. Очередь. Первый кувыркается. Второй прыгает в сторону, стреляет — пуля мимо.

Бьорн бахает два раза из револьвера — последний патрон сносит ветку над головой эльфа, но не задевает.

— Пусто! — орёт он, хватая винтовку убитого. Эльф технично исчезает за углом здания.

Мы отступаем в лес. Эльфов пока не видно. Гном хрипит и тихо ругается на незнакомом языке себе под нос. Я скептически смотрю на Бьорна. Ладно, он крепкий парень, выдержит.

Второй забег на сегодня. Тренировка, мать её. К марафону готовлюсь.

---

Глава 4. Лес

Я хромаю — нога просто адски болит. Каждый шаг — как удар ножом. Бьорн тяжело дышит, рана открылась, кровь сочится сквозь повязку. Он бледный, как мел.

— Долго не протяну, — хрипит он.

— Заткнись и беги.

— Слушай, местный. Если я упаду — не останавливайся. У меня дети. У тебя, может, тоже. Один должен дойти.

— Мы оба дойдём.

— Ты плохой стратег.

Стратег. Какие стратегии, когда за тобой бегут уроды с винтовками? Тут тактика простая: беги быстрее, чем они. А если не можешь — дерись.

Эльфы настигают. Совсем близко. Я слышу их дыхание? Нет, они дышат бесшумно. Только шелест травы.

Выбегаем на поляну. Бьорн падает. Споткнулся о корень, рухнул, как мешок, и не встаёт.

Я подбегаю. Он бледный, дышит с хрипом. Глаза мутные.

— Вали, — шепчет он. — Я сказал.

— Нет.

Хватаю под мышки, тащу. Тяжёлый, зараза. Метров двадцать — и силы кончаются. Ноги подкашиваются. В глазах темнеет.

Но если я его брошу — какой тогда смысл выживать? Чтобы потом смотреть в зеркало и видеть там труса? Чтобы Аня спросила: «Папа, а где твой друг?» — и я промолчал? Нет уж.

Он тяжёлый, будто мешок с камнями. Нога простреливает болью при каждом шаге. Я тащу его, проклиная всё на свете, и вдруг слышу его голос прямо у уха:

— Отпусти, дурак. Я же сказал — вали.

— Заткнись.

— Я заразный, — хрипит он. — Рана гниёт. Если подохну у тебя на плече, легче не станет.

— Ты не подохнешь.

— С чего такая уверенность?

Я останавливаюсь на секунду, перехватываю его поудобнее. Пот заливает глаза.

— Потому что если ты сдохнешь, я тащил тебя зря. А я не люблю делать ничего зря.

Он вдруг начинает смеяться. Кашляет, харкает, но смеётся.

— Местный, ты идиот. Полный идиот. Но таких, как ты, боги любят.

— Почему?

— Потому что вы слишком тупые, чтобы вовремя остановиться и сдохнуть.

Эльфы выходят на поляну. Трое. Командир и двое. Идут медленно, улыбаются. Красивые, сволочи. Как с картинки.

— Как трогательно, — говорит командир. — Человек тащит гнома. Вы, низшие, так смешны. – Он резко перестает улыбаться, гримаса кривит его совершенное лицо.

Я опускаю Бьорна. Встаю. В автомате осталось патронов пять. Щёлкаю затвором — проверяю. Магазин почти пуст, но на пару очередей хватит.

— Слушай, ушастый, — говорю я, глядя ему в глаза. — Ты сейчас скажешь очередную гадость, а потом я выстрелю. Но перед этим я хочу спросить: ты действительно ничего не чувствуешь, когда убиваешь? Или просто боишься признаться себе, что мы с тобой похожи?

Командир замирает. В его зелёных глазах мелькает что-то, похожее на удивление. Или боль.

— Мы не похожи, — цедит он.

— Проверим.

Вскидываю автомат. Отсекаю очередь в три патрона. Первый падает. Доворачиваю ствол, сдвигаясь вбок. Вторая очередь всего в два патрона, но второй тоже складывается.

Командир прыгает за дерево. Автомат щелкает. Пусто. Патронов больше нет.

Он выходит из-за дерева. Винтовка в руках. Улыбается.

— Всё, человек.

Я смотрю на него. Потом за его спину. Улыбаюсь.

— Уверен?

Он оборачивается. Бьорн стоит на коленях. В руках — не труба, а подобранный камень размером с кулак. Глаза бешеные. В них — ярость. И последние капли жизни.

Он все остатки себя вкладывает в этот бросок. Не в голову — сил уже нет, но попадает в плечо. Эльф роняет винтовку, инстинктивно хватается за ушиб. Этой секунды мне хватает, чтобы подхватить валяющийся ствол убитого и выстрелить.

Пуля ударяет командира в ногу. Он падает на колени. Красивое лицо искажается болью.

— Не убивай, — хрипит он.

— Ты бы меня пощадил?

Молчание.

— Вот и я нет.

Я подхожу. Он смотрит на меня снизу вверх. В глазах — страх, ненависть и… облегчение.

— Ты прав, человек, — говорит он тихо. — Я чувствую. Ненавижу вас за это.

— Значит, не такой уж ты эльф, — отвечаю я. И нажимаю на спусковой крючок.

---

Эпилог

Сидим на поляне.

Бьорн перевязывает рану — теперь уже аккуратно, чистой тряпкой из моего рюкзака. Рану я ему промыл водой из фляги эльфа и обработал антисептиком из своей аптечки. Кровь остановил, но идти сам он пока не сможет. Придётся тащить.

— Сколько до твоих гор?

— Если ползти, как мы сейчас, — дня два.

— Дойдём.

Я собираю трофеи. Винтовки, ножи, фляги. У командира на поясе — красивый кольт. Забираю. И кинжал с зелёными камнями — у одного из убитых.

— Дочке подарю, — говорю, показывая кинжал.

— Обрадуется?

— Скажу, что сам сделал.

Бьорн смеётся, кашляет.

— Хороший ты мужик, местный. Жалко, не гном.

— Жалко, что не эльф, — отвечаю. — Жил бы сейчас в лесу, пил нектар, охотился на людей. Или на гномов. Красота.

— Иди ты.

Достаю из кармана статуэтку. Она тёплая, светится слабо, но ровно.

— Что с ней делать? Мне сказали, что она волшебная и лечит людей, — спрашиваю у Бьорна.

Он смотрит, хмурится.

— Не знаю. Но если не выбросишь — они всё равно тебя найдут. Она же маяк. Если оставишь — они будут искать. Лучше отнести туда, где она была. Или уничтожить.

— Как уничтожить?

— Не знаю. Расплавить, разбить… Но вряд ли просто так возьмёшь и разобьёшь. Видишь, светится. Живая почти.

Я верчу оленя в руках. Тёплый, гладкий. Красивый.

— Нет, — говорю. — Она мне нужна. А если они придут — встречу. Теперь у меня есть их винтовки.

— И кольт, — добавляет Бьорн. — Пижонский.

— И кольт.

Встаю. Помогаю Бьорну подняться. Он опирается на меня, тяжело дышит. Впереди — лес, потом горы, где его семья. А потом — мой путь.

— Встретимся? — спрашивает Бьорн.

— Если боги захотят.

— Они захотят. Мы им понравились. Мы шумные. И я обещал тебе пиво.

Идём медленно. Я хромаю, он кашляет. Но мы идём.

Ещё один день. Ещё одна драка. Ещё немного ближе к ним. Нога болит, плечо ноет, руки в крови, глаза слипаются. Но я иду. Потому что если я иду — значит, я живой. А если я живой — значит, я вернусь.

Я представляю, как открою дверь времянки, как Аня поднимет голову, как увидит в моих руках светящегося оленя. И, может быть, улыбнётся. Ради этого можно пройти через любые леса и убить любых эльфов.

Солнце садится. Лес темнеет. В кармане — статуэтка для дочки. В голове — её смех. Теперь уже не тот, предсмертный, а прежний — звонкий, с яблочным запахом волос.

Это значит, что я не могу сдаться. Даже когда кажется, что всё, конец. Потому что конца нет. Есть только ты и твоя цель. А всё остальное — просто шум.

Статуэтка греет бок. Пусть греет. Если эльфы придут за ней — у них будет шанс познакомиться с их же винтовками. И с моим автоматом, если найду патроны.

Бьорн толкает меня в плечо:

— Не спи на ходу, местный. До темноты надо найти сухое место.

— Найдём, — отвечаю.

Я ускоряю шаг, насколько позволяет нога. Впереди — дом.

Часть вторая

Тианэль стоял на пепле. Меллорн, росший здесь три тысячи лет, догорал чёрной головешкой. Запах гари смешивался с запахом смерти — семеро его воинов уже не встанут.

Он вспомнил, как тысячу лет назад учил старшего сына читать. Вырезал руны на коре этого самого меллорна, и мальчик водил пальцем по светящимся буквам, шевелил губами. «Отец, а почему мы не умираем, как люди?» — спросил он тогда. «Потому что мы лучше», — ответил Тианэль. Теперь сын мёртв. И кора сгорела.

— Отец, — младший сын подошёл бесшумно, — статуэтка у человека. Он уходит к старым развалинам.

— Сколько с ним?

— Был один. Теперь с гномом.

Тианэль повернулся. В глазах — лёд и пламя.

— Люди — вирус. Они плодятся, жрут, гадят. Мы — лекарство. Собери клан. Я хочу этого червя живьём. И гнома тоже. Они увидят, как медленно горит их никчёмная жизнь.

— Отец, ты поведёшь нас?

— Я поведу. Этот человек убил твоего брата. Я хочу сам вырезать ему печень и скормить собакам.

Они ушли в ночь, и лес зашелестел им вслед.

---

Глава 1. Каменный мешок

Сознание возвращается рывками. Сначала — боль. Глухая, разлитая по всему телу, будто по мне проехались катком. Потом — запах. Сырость, плесень, железо и ещё что-то сладковато-тошнотворное. И холод. Каменный холод, который просачивается сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей.

Открываю глаза. Темнота. Не та, лесная, живая, а абсолютная, давящая на глазные яблоки. Кажется, что она шевелится.

Пытаюсь пошевелиться — и понимаю, что лежу на чём-то твёрдом и мокром. Камень. Пальцы нащупывают шершавую поверхность, покрытую слизкой плесенью.

— Макс, — шепчу сам себе. — Опять ты влип, идиот.

Где я?

Последнее, что помню — лес, поляна, мы с Бьорном еле переставляем ноги. А потом... потом была засада. Они ждали. Просто стояли среди деревьев, бесшумные, как призраки. Я даже выстрелить не успел. Что-то ударило в спину, и тело перестало слушаться. Паралич. И лицо эльфа, склонённое надо мной. Не того, убитого, а другого. Похожего, но с сединой в волосах и холодными, как лёд, глазами.

— Живучий червь, — сказал он. И я провалился в пустоту.

Шарю руками вокруг себя. Ни автомата, ни разгрузки. Пусто. Даже ножа нет. Только голые стены. Каменный мешок. Метра три на три. Вверху, под самым потолком, узкая щель, из которой сочится тусклый, больной свет.

Сажусь, приваливаясь спиной к стене. Каждый сантиметр тела отзывается болью. Но это хорошо. Больно — значит живой.

— Бьорн? — шепчу в темноту.

Тишина. Но я чувствую, что я не один. Слышу чьё-то дыхание. Тяжёлое, с хрипами.

— Брат? — раздаётся из темноты напротив. Голос Бьорна. Слабый, но узнаваемый.

— Я.

— Живой, зараза. — Он кашляет, долго и надсадно. — А я уж думал, они тебя сразу того... на опыты.

Чиркаю зажигалкой. Она на месте — в кармане штанов. Видимо, эльфы посчитали её нестоящим трофеем. Слабый огонёк выхватывает из тьмы решётку. Толстые железные прутья, вмурованные в камень. За ней — такой же мешок. А в нём — Бьорн.

Гном сидит на полу, прислонившись к стене. Лицо в кровоподтёках, борода свалялась, одежда висит клочьями. Но глаза горят. Бешено. По-звериному.

— Где мы?

— В гостях. У ушастых. В их главном логове. Тюрьма для особо опасных идиотов вроде нас.

— Статуэтка?

— Забрали. Обыскали, пока ты в отключке валялся. Я пытался рыпаться — получил прикладом по печени. Теперь у меня печень эльфийский приклад ненавидит.

— Сколько нас тут держат?

— Не знаю. День, два. Я сбился. Они приходили, били. Вопросы задавали. Кто послал, зачем статую украл. Я молчал.

— А я?

— Ты в отключке был. Им пришлось ждать, пока оклемаешься. Хотят пытать красиво, с музыкой. У них, говорят, праздник скоро. Жертвоприношение.

— Праздник. — Я усмехаюсь в темноте. — Как мило. Прямо как в санатории, только вместо аниматоров — палачи.

Бьорн хрипло смеётся и снова заходится кашлем.

Подползаю к решётке. Прутья толстые, даже не качнутся. Между ними — сантиметров пятнадцать. Руку просунуть можно, но не больше. Пробую на зуб — железо, настоящее. Не перегрызть.

— Проверял уже, — говорит Бьорн. — Крепко. Не выломать.

— А стража?

— Приходит раз в... не знаю, в смену. Один. Открывает дверь в коридоре, ставит жратву у решётки. Потом уходит. Если дёрнешься — бьёт током. Палкой такой магической.

— Сильно бьёт?

— Я проверял. — Он трогает ребра. — Хочешь лайфхак? Не дёргайся.

Сижу, тупо глядя в темноту. Мысли ворочаются тяжело, как жернова. Дочь. Аня. Без статуэтки она умрёт. Если уже не... Нет. Не смей. Она жива. Я знаю.

И вот тут приходит эта мысль. Холодная, спокойная, будто не моя.

Я убивал сегодня. Много. И буду убивать снова. Потому что иначе не вернусь к ней. Я не хотел становиться убийцей. В прошлой жизни, до Сдвига, я работал в офисе, пил кофе по утрам и думал, что проблемы — это когда тебя увольняют. А теперь я считаю трупы и радуюсь, что пальцы шевелятся.

Человек ко всему привыкает. Даже к тому, что превращается в зверя.

— Бьорн.

— Чего?

— У тебя дети. Трое. Ты хочешь их увидеть?

— Глупый вопрос, Макс.

— Тогда нам надо отсюда выйти. Любой ценой.

— Любой? — Он хмыкает. — Ну давай, стратег, предлагай.

— Когда принесут жрать?

— Скоро. По их времени — должны.

— Один стражник?

— Один. Но с палкой.

— Палку я возьму на себя.

— А если не выйдет?

— Тогда прости, что не донёс тебя до дома.

Он молчит секунду, потом говорит:

— Идиот ты, Макс. Но таких, как ты, боги любят. Потому что вы слишком тупые, чтобы сдохнуть вовремя.

- Ты уже говорил это. – Слышу, как он усмехается.

Ждём. Молча. Считаю удары сердца. Сто. Двести. Пятьсот.

Шаги.

Лёгкие, почти неслышные. Скользящие по камню. Эльф.

Свет. В коридоре зажигается магический светляк. Тускло, но после нашей тьмы глаза режет. Я жмурюсь, но смотрю в щёлочку.

Дверь в дальнем конце коридора открывается. Входит эльф. Высокий, светловолосый, в простой одежде. На поясе — та самая палка. И нож. Короткий, удобный, для разделки мяса. Интересно, сколько таких ножей уже побывало в людских кишках?

Он подходит к моей решётке. Несёт миску с чем-то, напоминающим баланду. Ставит на пол, просовывает в специальное окошко внизу.

— Жри, червь, — говорит равнодушно. — Завтра будешь кричать. Силы понадобятся.

Он поворачивается, чтобы идти к Бьорну.

Сейчас или никогда.

— Эй! — кричу я.

Эльф оборачивается. Я вцепляюсь руками в прутья решётки, трясу их, будто в бешенстве.

— Тварь! Ушастая сволочь! — ору я, брызгая слюной. — Вы все сдохнете! Понял? Я вас всех...

Он смотрит на меня с брезгливым интересом. Потом медленно достаёт палку, подходит ближе. Совсем близко. Чтобы ткнуть мне в пальцы, которые сжимают решётку.

— Кричи громче, — говорит он. — Мне нравится.

Палка касается моих пальцев.

Я дёргаюсь, будто от удара, но не отпускаю прутья. Наоборот — рву их на себя, падаю на спину и в тот же миг, используя инерцию, со всей дури бью ногами в решётку. Прямо в то место, где стоит эльф.

Ноги проходят между прутьев. Каблуки врезаются ему в колени. Он не ожидал — думал, я корчусь от боли. Эльфы самоуверенные, мать их. Это их и убивает.

Хруст. Колено выворачивается назад. Эльф орёт и падает вперёд, прямо на решётку. Лицом к прутьям.

Я вскакиваю, будто и не было паралича. Руки уже не дрожат. Хватаю его за светлые патлы и со всей дури бью его лицом об прутья. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Кровь брызжет, зубы летят, нос превращается в кашу. Эльф визжит, пытается отшатнуться, но я держу крепко. Шестой удар — он уже не визжит, только хрипит и булькает.

Просовываю руки сквозь прутья, обхватываю его шею. Он пытается дотянуться палкой, но я держу его на расстоянии вытянутых рук, прижав лицом к решётке. Сжимаю пальцы. Хруст. Кадык проваливается внутрь. Он бьётся в агонии, царапает мои руки, но я не отпускаю. Давлю, давлю, пока тело не обмякает окончательно.

Отпускаю. Труп оседает на пол.

Смотрю на свои руки. В крови. Чужой. Тёплой.

— Ну вот, — шепчу. — Снова.

Я смотрю на его лицо. Вернее, на то, что от него осталось. Красивое было, наверное. Голубые глаза. Как у моего племянника, который сгорел в автобусе пять лет назад. Тоже голубоглазый был. Интересно, эльфы вообще видят разницу между собой? Для них мы все на одно лицо. А для нас — они. А я вот сейчас вижу. И почему-то думаю: может, у него мать была? Может, она его ждёт? И не дождётся.

Странное дело — внутри пусто. Ни отвращения, ни раскаяния. Только холодный расчёт. Раньше, до всего этого, я бы блевал в углу. А сейчас просто вытираю руки о штаны и думаю, как быстрее добраться до ключей.

Человек ко всему привыкает. Даже к тому, что убийство становится рутиной.

— Бьорн! — шиплю я. — Давай!

Гном уже у своей решётки. Я с трудом, но протаскиваю тело эльфа к его клетке. Бьорн просовывает свою могучую лапищу и хватает эльфа за горло. Мёртвого. Но ему нужен не эльф. Ему нужна его палка и нож.

— Держи! — Бьорн шарит по поясу трупа, но рука не дотягивается.

Тогда я делаю последнее, что приходит в голову. Я отпускаю труп. Он падает на пол. Теперь он лежит между нашими клетками, ближе к Бьорну.

Гном молниеносно просовывает руку, хватает эльфа за шиворот и притягивает вплотную к решётке. Теперь он может дотянуться до пояса.

Палка. Нож. Ещё какой-то амулет.

— Ключи! — шиплю я. — Ищи ключи!

Бьорн шарит по карманам. Находит связку. Пробует один за другим. Дверь в коридор не заперта, но решётки — да.

Первый ключ не подходит. Второй. Третий.

Щелчок. Замок на моей клетке открывается.

Я вылетаю в коридор. Ноги дрожат, но стоят. Подхватываю палку-парализатор. Смотрю на эльфа — морда разбита в хрящ, кадык проломлен, лицо неузнаваемо. Красивый был. Теперь нет.

— Красота — страшная сила, — бормочу я. — А уродство — ещё страшнее.

— Давай меня! — орёт Бьорн.

Подбегаю к его клетке, вставляю ключ. Щелчок. Гном вываливается наружу, хватает нож из-за пояса эльфа.

— Теперь валим, — хрипит он.

— Погоди. — Я смотрю на труп. Потом на Бьорна. — Ты как?

— Жить буду. А ты?

— Я... — я замолкаю, подбирая слова. — Я никогда не думал, что смогу вот так. Руками. Без оружия. Просто взять и убить человека. Эльфа. Неважно.

— Слабость нашла?

— Нет. Просто... я не убийца. Я отец, который хочет, чтобы его дочь жила. Но чтобы она жила, мне приходится убивать. И чем дальше, тем легче это даётся. Это нормально?

Бьорн смотрит на меня долгим взглядом. Потом хлопает по плечу:

— Нормально, брат. Когда у тебя есть ради кого жить, убивать ради этого — не грех. Грех — получать от этого удовольствие. Ты получаешь?

— Нет.

— Тогда ты не убийца. Ты воин. Пошли.

Идём по коридору. Темно, только светляки под потолком. Узкий проход, каменные стены. Двери. Много дверей. Запертых.

— Куда? — спрашиваю я.

— Откуда я знаю? — Бьорн скалится. — Туда, где выход.

Из-за угла — голоса. Эльфы. Двое. Идут сюда, переговариваются. О чём они говорят? О погоде? О том, как прошёл день? О том, каких червей сегодня пытали?

Мы прижимаемся к стене в нише. Бьорн сжимает нож. Я перехватываю палку поудобнее.

Они проходят мимо. Высокие, красивые. Форма, пояса с кобурами. У одного на поясе — ключи. Много.

Я прыгаю первому на спину. Коленом в поясницу, локтем обхватываю шею. Он даже пикнуть не успевает. Палка летит в сторону, я работаю руками. Зажим. Рывок. Хруст шейных позвонков. Тело обмякает.

Второй оборачивается, вскидывает винтовку. Но Бьорн уже рядом. Гном бросается на него всем весом, впечатывает спиной в стену. Эльф бьётся, но гном тяжелее. Бьорн хватает его за горло свободной рукой, сжимает. Лицо эльфа синеет, глаза вылезают из орбит, язык наружу. Гном душит молча, только сопит. Хрустит что-то. Эльф обмякает, стекает по стене.

— Чисто, — выдыхает Бьорн.

Подбираем винтовки. Забираем ключи. Идём дальше.

Впереди лестница. Свет. Настоящий, дневной.

— Выход, — шепчет Бьорн.

Наверху — двое. Стоят у двери, курят. Эльфы с винтовками. Выход прямо за ними.

Я смотрю на Бьорна. Он на меня.

— Отвлекай, — говорю. — Я со спины.

— А если не выйдет?

— Тогда прощай, брат. Приятно было познакомиться.

— Идиот. — Он усмехается. — Ладно, держись.

Выходит из-за угла, хромая, с поднятыми руками.

— Эй, ушастые! Сдаюсь! Кормить будете?

Эльфы оборачиваются. Вскидывают винтовки.

— Стоять! Руки выше!

Я уже за их спинами. Бесшумно, как тень. Подлетаю, бью прикладом первого по затылку. Хруст — и он складывается. Второй разворачивается, но я уже в прыжке. Бью ногой в грудь, он падает. Бьорн наваливается сверху, ножом по горлу. Фонтан крови. Эльф дёргается и затихает.

Всё.

Дверь открыта. Воздух. Лес. Свобода.

Мы выходим наружу. Солнце слепит глаза. Я вдыхаю полной грудью — пахнет соснами, землёй, жизнью.

— Живые, — говорит Бьорн.

— Пока да.

— Статуэтка?

— Внутри. Надо вернуться.

— Ты с ума сошёл?

— Без неё Аня умрёт. Я не для того столько народу положил, чтобы сдохнуть у финиша.

Бьорн смотрит на меня, качает головой:

— Ты точно идиот, Макс. Но я с тобой.

Мы разворачиваемся и идём обратно. В самое пекло. Потому что у меня есть ради кого.

Глава 2. Братство

Храм эльфов оказался не таким, как я представлял. Не готические шпили, не мраморные колонны — а живое дерево, огромное, вросшее в скалу. Его ветви сплетались в купол, корни уходили глубоко в землю, а в стволе была вырезана дверь. Вокруг горели магические огни, и воздух пах цветами — сладкими, приторными, как на похоронах.

— Красиво, — шепнул Бьорн. — Жаль, взорвём.

Мы залегли в кустах на склоне. Эльфов было много. Они ходили патрулями, но беспечно — кто сунется в святая святых? Однако мы сунулись.

— План, — сказал я. — Ты отвлекаешь, я проникаю.

— Опять я отвлекаю? — возмутился гном. — Я уже устал быть живой приманкой.

— У тебя борода светится в темноте. Идеальный маяк.

— Иди ты.

Но он пошёл. Через десять минут в противоположном конце поляны что-то загромыхало — гномы такие шумные. Эльфы засуетились, побежали туда. Я скользнул к дереву, вжался в ствол, нашёл незаметный лаз — корни расходились, оставляя щель.

Внутри было темно, но статуэтку я увидел сразу. Она стояла на алтаре посреди зала и светилась ровным зелёным светом. Рядом с ней застыл эльф. Старый, седой, с короной на голове. Тот самый, которого я видел перед отключкой.

— Я ждал тебя, человек, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты пришёл за своей смертью.

— Я пришёл за тем, что принадлежит моей дочери, — ответил я, выходя из тени. Автомат был в руках, но я не спешил стрелять.

Он обернулся. Глаза — два куска льда, в которых плескалась древняя усталость.

— Твоя дочь. Девочка, которая умирает от болезни нашего мира. Ты думаешь, статуэтка её спасёт?

— Баба Нюра сказала — спасёт.

— Знахарка, которая видела сны богов. Она права. Статуэтка исцелит её. Но ты знаешь цену?

— Какая цена?

— Она станет частью нашего мира. Навсегда. Девочка будет чувствовать эльфов, видеть их мысли, слышать их зов. Для нас она станет маяком. Для людей — чужой. Ты готов к этому?

Я молчал. В голове крутились слова: «маяк», «чужая», «навсегда». Аня с зелёными глазами, Аня, которая смотрит в лес и видит то, чего не вижу я.

— Готов, — сказал я. — Потому что она моя дочь. И я буду рядом. Что бы ни случилось.

— Глупый человек, — покачал головой эльф. — Вы всегда так говорите. А потом умираете или сходите с ума. Вы как насекомые – живете одним днем. Только в отличие от них вы все загаживаете. Вы как вирус, отравляете все вокруг.

— А ты лекарство? Выбор не за тобой. Статуэтка моя.

Я шагнул к алтарю. Эльф не двинулся. Только смотрел.

— Ты убил моего сына, — сказал он тихо. — Ты сжёг меллорны. Ты осквернил храм. По нашим законам ты должен умереть медленной смертью. Но я не буду тебя останавливать.

— Почему?

— Потому что я устал. Три тысячи лет я смотрел, как мой народ угасает. Мы считали себя богами, а оказались просто ещё одним видом, который цепляется за жизнь. Твоя дочь... она другое. Она может стать мостом. Или войной. Выбирать не мне.

Я взял статуэтку. Она обожгла ладонь теплом, и в голове на мгновение вспыхнул голос Ани: «Папа, я жду».

— Прощай, — сказал я эльфу.

— Мы ещё встретимся, человек. И тогда поговорим по-другому.

Я выбежал из храма, когда эльфы уже очухались и начали стрелять. Бьорн прикрывал меня из-за камней. Мы рванули в лес, и пули свистели над головой, но мы бежали, пока не кончились силы.

---

Мы сидели на поляне, тяжело дыша. Статуэтка грела бок, пульсировала в такт сердцу.

— Живой? — спросил Бьорн.

— Живой.

— Дай гляну.

Он взял мою руку, посмотрел на порезы, на кровь. Потом достал нож.

— У моего народа есть обычай. Когда двое прошли через такое дерьмо, как мы, они становятся братьями. Не по крови, а по духу. Хочешь?

Я посмотрел на него. Рыжий, лысый, с бородой, похожей на мочалку, с глазами, в которых горел огонь, не уступающий моему.

— Что для этого нужно?

— Разрезать ладони и сжать руки. Кровь смешается. И тогда ты для меня — брат. А я для тебя. До конца

Я протянул руку.

Бьорн полоснул ножом по моей ладони, потом по своей. Кровь выступила быстро, горячая. Мы сжали руки. Жжение, боль, но я даже не моргнул.

— Теперь ты — мой брат, — сказал Бьорн. — Брат по битве. Твоя семья – моя семья.

Он вдруг замялся, чего раньше за ним не водилось.

— Слушай, Макс... У нас в клане не принято брататься с людьми. Старейшины говорят, люди — это... ну, ты знаешь.

— Вирусы?

— Ага. А я вот сижу с вирусом, кровь смешиваю. — Он усмехнулся, но как-то криво. — Старшая дочь, Ильза, всё просила меня научить её стрелять. А я говорил: рано, подрасти. Теперь думаю: может, зря? Если со мной что случится...

— Ничего с тобой не случится, — ответил я. — Мы теперь братья. Значит, и дети у нас общие. Если что — я за них.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Идёт, брат. Пошли. Твоя дочь ждёт.

— Макс, — поправил я. — Для тебя просто Макс.

— Идёт, Макс. — Он улыбнулся, и впервые за всё время его улыбка была не кривой усмешкой, а тёплой, почти человеческой. — Пошли, брат. Твоя дочь ждёт.

---

Глава 3. Оборона крепости

До посёлка мы добрались через два дня. Я нёс статуэтку, как самое дорогое, что у меня есть. Бьорн нёс трофейные винтовки и матерился на все лады — рана открылась, но он не жаловался.

Мы вошли в посёлок под вечер. Старик Сидорыч чинил забор, матюкался на кривые доски. Баба Нюра гнала с огорода чьих-то кур. У колонки две бабы ругались из-за очереди: одной надо было воду для стирки, другой — для полива. Дети гоняли мяч, пыль столбом. Обычная жизнь. Я смотрел на них и думал: завтра половины может не стать. А они не знают.

Аня сидела на крыльце времянки. Увидела меня — и улыбнулась. Глаза у неё были зелёные — не карие, как раньше, а ярко-зелёные, светящиеся почти.

— Папа, — сказала она. — Ты пришёл. А яблоко принёс?

Я подхватил её на руки, прижал к себе. Волосы пахли потом и болезнью, но я чувствовал — запах яблок возвращается. Медленно, но возвращается.

— Я принёс кое-что получше.

Я достал статуэтку. Олень светился зелёным, тёплым. Аня протянула руку, коснулась — и вздохнула, будто напилась воды после долгой жажды.

— Он хороший. Он меня вылечит.

— Вылечит, дочка. Обязательно.

Она заснула у меня на руках. Я сидел и смотрел на неё, и впервые за много дней на душе стало спокойно.

Бьорн сидел на крыльце и смотрел на поселок. Я вышел из дома, сел рядом и протянул ему банку пива.

Мы пили пиво и молчали, а потом Бьорн спросил:

— Слушай, а у вас, людей, есть какой-нибудь праздник, когда можно ничего не делать?

— Воскресенье называлось.

— А сейчас?

— Сейчас — когда все живы.

Спокойствие длилось до утра. На рассвете прибежал сосед, запыхавшийся:

— Макс! Там, в лесу... они... много! С оружием! Идут сюда!

— Сколько?

— Сотня, может, больше!

Я выругался. Посёлок — сотня домов, триста жителей, мужиков с ружьями — от силы пятьдесят. Патронов мало. Против эльфов с их винтовками и магией...

— Поднимай всех. — Я уже натягивал разгрузку. — Будем держать оборону.

Бьорн вышел из своей времянки, зевая:

— Чего шум?

— Гости. Сотня ушастых. Хотят вернуть должок.

— Отлично. — Он потянулся. — А я как раз размяться хотел.

---

Я собрал мужиков у старого клуба. Обвел их взглядом, ни разу никто не солдат. Петрович, кряжистый мужик лет 50, всю жизнь провел в гараже с машинами, его сын, Юра, молодой парень только что пошел в институт – папина гордость, остальные. Мужики обступили меня и ждали, что я скажу.

Я нарисовал на доске схему посёлка.

— Слушайте сюда. Эльфы быстрее нас, стреляют точнее, и у них есть магия. Но мы дома, а они в поле. Улицы узкие, дома кирпичные — это наши крепостные стены.

Я ткнул пальцем в план:

— Организуем три линии обороны. Первая — крайние дома у леса. Там посажу по двое стрелков в каждом. Их задача — не пропустить, а задержать и нанести потери. Как только эльфы подойдут ближе чем на пятьдесят метров — отходить ко второй линии. Никакого героизма, живыми вернуться.

— А если не успеют?

— Значит, прикроем. Дальше. Вторая линия — вот эти два кирпичных особняка и школа. Там основные силы. Сектора обстрела перекрывают всю улицу. Стрелки в окнах первого и второго этажей. Пулемёт — на колокольне старой церкви, он даст продольный огонь вдоль главной улицы. Бьорн, возьмёшь пулемёт?

— А то! — оскалился гном.

— Третья линия — моя времянка и соседние дома. Там резерв и последний рубеж. Если эльфы прорвутся, будем драться за каждый дом. Подвалы соединяются? — спросил я у мужиков.

— Кое-где есть проломы в фундаментах, — ответил пожилой дядька. — Раньше погреба общие были.

— Отлично. Значит, можем перемещаться под землёй. Организуем там пути отхода и скрытые позиции. Ещё: на всех подходах к посёлку — мины. Самодельные. Берём охотничьи патроны, делаем растяжки из лески. Эльфы быстрые, но леску не видят. Взрывчатка есть у Бьорна?

— Чуть-чуть, — кивнул гном. — Трофейный пластит. Заложим под мостки и в канавах.

— Хорошо. — Я обвёл взглядом мужиков. — Вопросы?

— А если они магией нас парализуют, как тогда? — спросил Юра, сын Петровича.

— Тогда мы все ляжем. Но у меня есть одна идея. — Я посмотрел в сторону времянки, где спала Аня. — Надеюсь, она сработает. В общем, по местам. Рассредоточились. Сигнал к отходу — два свистка. Сигнал атаки — три. Всё, с богом.

---

Мы работали как проклятые. За два часа установили растяжки на всех тропах, заложили фугасы в канавах, расчистили сектора обстрела. Бьорн взобрался на колокольню и пристроил пулемёт «ПКМ» (трофейный, снятый с убитого эльфа — откуда у них пулемёт, до сих пор не пойму, но пользоваться умеют). Я проверил позиции стрелков в крайних домах: двое в каждом, окна заложены мешками с песком, в стенах пробиты бойницы.

— Держитесь, мужики. Как только увидите, что их много — сразу назад. Не геройствуйте.

— А если не успеем? — спросил один.

— Значит, я приду и вытащу. Но вы уж постарайтесь.

Я нашёл Аню. Она сидела на крыльце с оленем в руках, глаза закрыты.

— Дочка, ты как?

— Я их вижу, папа. — Она открыла глаза, зелёные, светящиеся. — Они уже близко. Идут тремя группами. Одна справа, одна слева, одна по центру. У центральной — главный, с посохом. Он злой, очень злой.

— Тот самый, с короной?

— Да. Он хочет убить тебя первым. А меня забрать.

— Не выйдет у него. — Я присел перед ней. — Дочка, когда начнётся бой, он, скорее всего, применит магию, чтобы нас остановить. Ты сможешь её сломать, как в прошлый раз?

— Олень говорит, что смогу. Если буду держать его и очень хотеть.

— Тогда держи. И очень хоти. Ты — моя главная надежда.

Она помолчала, потом спросила:

— Папа, а они злые, потому что у них мамы нет?

— Что?

— У главного внутри пустота. Как у бездомного щенка, которого мы зимой нашли. Помнишь? Он тоже злой был, кусался. А потом отогрелся и перестал. Может, и этот отогреется?

Я не знал, что ответить. Обнял её и поцеловал в макушку.

— Не отогреется, дочка. Но ты не бойся. Я рядом.

Она кивнула и снова закрыла глаза.

---

Они пришли на закате. Красивые, как с обложки, в плащах цвета коры, с винтовками наперевес. Три колонны, как и говорила Аня. Центральная — около пятидесяти, фланги — по двадцать пять. Впереди центра — Тианэль на белом коне, с посохом в руке.

— Люди! — крикнул он. Голос звенел на всю округу. — Отдайте статую и того, кто её украл. Остальные могут уйти. Мы даём час.

Я высунулся из-за стены:

— Слышь, мистер Смит! А ты свой «час» в одно место засунь! Мы тут не вирусы, мы люди! И это наша земля!

Тианэль побледнел. Кажется, никто никогда не называл его мистером Смитом.

— Ты пожалеешь, червь.

— Посмотрим.

Он махнул рукой, и эльфы двинулись вперёд. Центральная группа пошла прямо по дороге, фланги — через огороды и пустыри.

Первые взрывы громыхнули через минуту. Две растяжки сработали одновременно — трое эльфов взлетели на воздух, ещё двое упали, сражённые осколками. Но остальные даже не замедлились — перешагнули через раненых и пошли дальше.

— Пошли, пошли! — заорал я в рацию (у нас были старые рации, с Алиэкспресса, но работали). — Первая линия, огонь!

Раздались выстрелы из крайних домов. Винтовки били редко, но метко — эльфы начали падать. Однако они быстро сориентировались: часть залегла, открыв ответный огонь, часть рванула в обход.

— Фланги, внимание! — крикнул я. — Эльфы справа, левее!

Там, на правом фланге, мужики ударили из двух ружей. Эльфы залегли в канаве, начали перестрелку. Пока держались.

— Центр, докладывайте!

— У нас потери! Петрович убит! Сидоров ранен! — захрипела рация.

— Отходите ко второй линии! Живо!

Мужики из крайних домов бросились назад, прикрывая друг друга. Один упал, не добежав — эльфийская пуля достала. Я выругался.

Эльфы ворвались в первые дома, но мы их заминировали. Два взрыва подряд — и дома сложились, похоронив под собой не меньше десятка ушастых. Но остальные уже подходили ко второй линии.

— Бьорн, работай!

Гном на колокольне открыл огонь из пулемёта. Длинные очереди хлестали по наступающим, эльфы валились как кегли. Но они рассредоточились, начали маневрировать, используя складки местности.

— Они заходят слева! — крикнул кто-то.

Я перебежал к левому флангу. Там мужики отбивались из-за забора, но эльфы уже прорвались к крайним сараям. Я дал очередь из автомата, снял двоих, но третий метнул гранату — рвануло, осколки впились в стену рядом.

— Держись, брат! — Бьорн перенёс огонь на левый фланг, и эльфы залегли.

В этот момент я увидел его. Молодой эльф, почти мальчик, светлые волосы разметались, в глазах ужас. Он лежал за поваленным деревом и перезаряжал винтовку. Руки дрожали. Я мог бы выстрелить — он был в открытом секторе. Но почему-то замер. Слишком молодой. Слишком испуганный. Наверное, его тоже мать ждёт.

— Макс! — заорал Бьорн. — Ты чего?!

Я очнулся. Эльф уже вскинул винтовку. Я нырнул вниз, пуля чиркнула по стене, выбив щепки. Выругался, дал очередь — мальчик дёрнулся и затих.

— Совсем охренел? — Бьорн матерился в рацию. — Героя из себя строишь?

— Показалось, — ответил я. И сам не понял, про что.

Но тут Тианэль поднял посох.

Воздух задрожал. В ушах зазвенело, тело налилось свинцом. Я упал на колени, пытаясь встать, — бесполезно. Рядом замерли мужики с ружьями, даже Бьорн застыл на колокольне, пулемёт замолчал. Паралич.

Эльфы пошли вперёд, не торопясь. Тианэль улыбался, спрыгнул с коня и направился ко мне.

— Глупые черви. Думали, ваше железо спасёт? Мы старше вас. Мы знаем слова, что останавливают время.

Он подошёл, наклонился.

— Ты убил моего сына. Ты сжёг меллорны. Ты назвал меня мистером Смитом. За это я вырежу твоё сердце и скормлю собакам. А девочку заберу. Она станет нашей.

Я не мог даже пошевелить губами. Только смотрел в эти ледяные глаза и ненавидел.

И вдруг — звон.

Тонкий, высокий, как колокольчик. Тианэль вздрогнул, посох в его руке дёрнулся. Свечение погасло.

Я смог моргнуть. Потом пошевелить пальцем. Паралич отпускал.

На крыльце времянки стояла Аня. В руках — статуэтка, светящаяся так ярко, что больно глазам. Девочка смотрела прямо на Тианэля, и губы её шевелились — беззвучно, но эльф слышал.

— Ты не тронешь папу, — сказала она. И голос её звенел, как тот колокольчик. — Уходи. Или я сделаю тебе больно.

Тианэль попятился.

— Не может быть... Она сломала заклинание... Кто она?

В его глазах плескалось непонимание. Он переводил взгляд с нее на меня, и я видел, как совершенное лицо эльфа меняется и на нем появляется страх. И какое-то странное выражение, как будто он мучительно пытается вспомнить что-то, что давно забыл.

— Аня, — ответила девочка. — И это моя земля.

Я вскочил, подхватил автомат. Эльфы замерли в растерянности — магия не работала. А мужики, почувствовав свободу, уже вскидывали ружья.

— Бей! — заорал я.

Посёлок взорвался стрельбой. Люди били из окон, из-за углов, с чердаков. Эльфы пытались отступать, но улицы были узкие, дома — крепкие, и теперь без магии они стали просто мишенями.

Я видел, как Тианэль побежал назад, к лесу, прикрываясь телом одного из своих воинов. Вокруг него собралась пятёрка эльфов, они отстреливались, прикрывая отход вождя.

— Бьорн! Прикрой! Я за ним! — крикнул я и рванул через огороды наперерез.

Гном с колокольни открыл огонь, срезая эльфов одного за другим. Я бежал, перепрыгивая через трупы, не чувствуя ног. Тианэль уже почти скрылся в лесу, но я сократил дистанцию.

Он обернулся, выставил посох — но магия не работала. Тогда он выхватил меч — длинный, узкий, сияющий голубым.

— Стой, червь! — крикнул он. — Я убью тебя по-старому, как убивал ваших предков тысячу лет назад!

Я не остановился. Подбежал, уходя от его выпада, и со всей силы ударил прикладом ему в лицо. Он отшатнулся, но удержался на ногах. Второй удар — по руке с мечом. Меч выпал.

Он смотрел на меня с ненавистью, кровь текла из разбитого носа.

— Ты не посмеешь... Я — старейшина клана... Моя смерть развяжет войну...

— Твоя смерть, — сказал я, — развяжет мне руки.

Тогда он отвел взгляд и посмотрел мимо меня — туда, где на крыльце стояла Аня. И в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то, похожее на... нежность? Узнавание?

Он попытался поднять руку, но я наступил на неё. Хруст. Он закричал. Я ударил прикладом по зубам. Кровь брызнула на мои штаны. Ещё удар — нос разлетелся. Ещё — глаз лопнул. Я бил, пока не перестал чувствовать руку. Потом ещё.

Я остановился, тяжело дыша. Смотрел на то, что осталось от прекрасного эльфийского лица. Оттуда, где была голова, текла тёмная жижа вперемешку с осколками костей.

И вдруг накатило. Не тошнота — пустота. Я стоял и смотрел. И не понимал, почему мне не противно. Почему внутри только холод и усталость.

— Это тебе за Петровича, — выдохнул я. — За бабу Нюру. За сына, которого ты уже не родишь. И за того мальчика, которого я убил. И за себя, которого больше нет.

Рядом возник Бьорн, запыхавшийся.

— Брат, ты как?

— Нормально. — Я вытер приклад о траву. — Пошли назад. Там ещё добивать надо.

---

К утру всё кончилось. Полсотни эльфов валялись на улицах, ещё два десятка ушли в лес. Тианэль остался лежать на опушке, без головы практически. Людей полегло пятнадцать — каждый на счету.

Я сидел на крыльце, перевязывая плечо. Рядом пристроился Бьорн с дымящейся самокруткой.

— Живой, брат?

— Живой. — Я кивнул на трупы. — Ушастые думали, мы вирусы. А вирусы, знаешь, живучие.

— Это точно. — Гном хлопнул меня по плечу. — Твоя дочь — чудо. Как она эту магию сломала?

— Статуэтка. — Я посмотрел на Аню, которая сидела в комнате и гладила оленя. — Она теперь с ней связана. Боюсь, это не пройдёт даром.

— Ничего, брат. Выдюжим. Мы теперь семья.

Мимо прошла Наталья, жена Петровича. В чёрном платке, с пустыми глазами. В руках — детское ведёрко. Пошла к колонке за водой. Будто ничего не случилось. Будто муж не лежит сейчас в сарае, накрытый простынёй. Аня проводила её взглядом и спросила:

— Папа, а дядя Петя теперь на небе?

— Не знаю, дочка. Наверное.

— Он теперь тоже звездочка? — Я промолчал, не зная, что ответить.

Аня помолчала, потом сказала:

— Я за тебя боюсь, папа. Вдруг ты тоже... на небо?

Я прижал её крепче.

— Не дождутся. Я ещё с тобой в Пеппу играть не наигрался.

Из-за угла вышли несколько мужиков с ружьями, волоча раненого эльфа.

— Макс, тут один живой остался. Говорит, от клана, который не согласен с Тианэлем. Что с ним делать?

Я посмотрел на эльфа. Молодой, светловолосый, с глазами, полными ужаса и надежды.

— Человек, — затараторил он. — Я не враг! Мой клан не хотел этой войны! Тианэль обезумел, он повёл за собой только своих сторонников. Мы хотим мира!

Я усмехнулся:

— Мира? После того, как ваши положили пятнадцать моих соседей?

— Это не мы! Это сторонники Тианэля! Они ушли в леса, но вернутся. Нам нужен союз, чтобы выжить!

Я посмотрел на Бьорна. Тот пожал плечами:

— Решай, брат. Ты тут главный.

Я долго молчал. Потом кивнул:

— Ладно. Поговорим. Но если тронете кого — я лично приду за тобой. И за всем твоим кланом. Понял, ушастый?

Эльф закивал:

— Я передам. Спасибо, человек.

— Макс меня зовут. А это Бьорн. Запомни эти имена. И передай своим: мы не вирусы. Мы — люди. И за своих стоять умеем.

Когда его увели, Бьорн спросил:

— Ты правда думаешь, что они не придут?

— Нет. Придут. Обязательно придут.

— А зачем тогда...

— А затем, что если не попробовать жить вместе, то можно сразу друг друга перерезать. Я устал резать, Бьорн. Очень устал.

Гном посмотрел на меня, кивнул и больше ничего не сказал.

---

Эпилог

Аня сидела на крыльце и смотрела на закат. Статуэтка лежала у неё на коленях, слабо светилась.

Я присел рядом.

— Как ты, дочка?

— Хорошо. — Она повернулась. Глаза зелёные, но родные. — Папа, а они больше не придут?

— Придут. Но мы встретим.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Только не за себя. За тебя.

Она улыбнулась и прижалась ко мне. Волосы пахли яблоками. Живыми, настоящими.

— Папа, а мультик про свинку Пеппу?

— Найдём, дочка. Обязательно найдём.

Из-за угла вышел Бьорн с двумя кружками:

— Эй, брат! Пиво будешь? Настоящее, гномье!

— Буду. Только тихо, Аня засыпает.

Мы сидели втроём на крыльце: гном, человек и девочка со светящимся оленем. Впереди ждали новые битвы, новые союзы и новые потери. Но сегодня был вечер, и пахло яблоками.

— Знаешь, — сказал я, глядя на звёзды, — я никогда не думал, что стану убийцей.

— Ты не убийца, — ответил Бьорн. — Ты воин. Убийцы убивают ради удовольствия. Воины — ради тех, кто ждёт дома.

— А если я начну получать удовольствие?

— Тогда я тебя остановлю. — Он поднял кружку. — Для того и нужны братья.

Я посмотрел на свои руки. Они уже не дрожали. Чистые. Будто и не было на них крови. Интересно, они когда-нибудь отмоются до конца?

Звёзды мерцали над головой. В доме тихо посапывала дочь. Где-то в лесу ждали новые битвы. Но сегодня мы были вместе.

А это главное.