Правое полушарие

Трое в «обезьяннике» или Теория большого провала

Запах здесь был концентрированной квинтэссенцией безнадежности. Он не витал в воздухе, а въедался в поры, в волосы, в самую душу: стойкая смесь застарелого пота, махорочного дыма, прелой соломы, которой уже год как не было на полу, и ещё чего-то неуловимого, тоскливого, липкого, от чего под ложечкой появлялся противный холодок. Металлическая дверь с зарешеченным глазком, похожим на мутный, подозрительный глаз, отделяла этот мир от другого, где сейчас, в июле 1993 года, вовсю светило московское солнце, а женщины в разноцветных лосинах, купленных у спекулянтов на «Горбушке», мечтали о бананах. Здесь, в «обезьяннике» московского отделения милиции, лето пахло только так: въедливой духотой, нервной дрожью, надеждой на скорую ментовскую баланду и липким, как этот пот, страхом перед этапом.

Духота была невыносимой, воздух спертым и тяжелым, и, казалось, даже лампочка под высоким потолком горела вполнакала, сдаваясь этому спертому воздуху.

На деревянных нарах, идущих вдоль облупленной стены, исписанной корявыми признаниями вроде «Колян — лох» и «Ира, я вернусь, если не посадят», сидели, привалившись друг к другу плечами, трое. Взрослые, битые жизнью люди. Те, кто покруче — опытные блатные, собранные по камерам посерьёзнее, — на них даже не смотрели. Здесь, в предбаннике, держали мелкую сошку, неудачников, ночных бабочек и тех, кому ещё не придумали статью.

Лера сидела, обхватив колени руками. Она смотрела перед собой абсолютно пусто, словно её зрачки, когда-то васильковые, а теперь выцветшие до серости, смотрели не на стену с её убогими надписями, а внутрь собственного черепа, где, как в пустой квартире, гуляло эхо.

Двадцать три года. Целая жизнь позади и, возможно, ни одного дня впереди. От той девчонки, что когда-то бегала по школьному двору с косичками, не осталось и следа. Косички сменила крашеная хной челка, глаза обведены дешёвой, поплывшей от духоты подводкой, под глазами синие полумесяцы. На ней была хорошая кофточка, польская, из комиссионки, но верхняя пуговица безвозвратно оторвана, и Лера машинально держала её рукой, прикрывая не столько пуговицу, сколько саму себя от чужих взглядов.

Лера снова и снова прокручивала в голове плёнку жизни. Вот она, восемнадцатилетняя, первокурсница, встречает его — студента Литинститута, красавца с гитарой и глазами цвета майской листвы. Он читал ей Блока, говорил, что она Прекрасная Дама, а потом взял у её отца деньги, накопленные на кооперативную квартиру, и исчез в неизвестном направлении вместе с какой-то диссиденткой, уехавшей в Израиль. «Уехавшей», как же! Сбежавшей от таких же лохов, как он сам. После того фиаско Лера усвоила простую, как три копейки, истину: мужчины существа примитивные, хотят только одного, а платят за это деньгами. Иногда щедро, а чаще мелочью, что ещё обиднее. Профессия, которую она выбрала потом, была, как ей казалось, честнее многих других: никаких иллюзий, товар-деньги-товар.

Но сейчас, в этой вони и духоте, иллюзии, словно нарывы, всё же прорывались: а если бы тогда, с тем поэтом, всё сложилось иначе? Если бы она не пошла по рукам, не научилась фальшиво улыбаться чужим дядькам за валюту, не стала бы… этой? Может, сидела бы сейчас не здесь, а в уютной квартире, пила чай и слушала дождь?

— Эй, Лерка, — шепнул парень справа, толкнув её локтем. — Не кисни. Прорвемся. Я чувствую.

Макс. Двадцать два года, щеголеватый даже здесь, в несвежей, когда-то белой рубашке с закатанными рукавами. Волосы зачесаны назад и набриолинены, хотя бриолин давно выдохся, и волосы падали на лоб сальными, но всё ещё картинными прядями. Макс не мог сидеть на месте: ёрзал, нервно покусывал ноготь, разглядывал потолок, словно ища там пути отхода. Пальцы правой руки, лежащей на колене, нервно перебирали воображаемые купюры — привычка, выработанная годами опасной, но прибыльной фарцовки. Он делал отличные кредитные карты, «американки», которые проходили даже в «Берёзках» для иностранцев. Своих клиентов Макс находил среди интуристов, угощал их коньяком в баре гостиницы «Националь», а потом, когда они теряли бдительность, тихо уводил бумажники. До вчерашнего дня всё шло как по маслу. Вчера кто-то его сдал. Кто-то из своих.

В голове у Макса, вместо молитв, крутились цифры: курсы валют, сумма упущенной выгоды, проценты. Доллары, марки, йены: он чувствовал запах денег так же остро, как сейчас запах пота в камере. Но где-то там, глубоко под слоем цинизма и холодного расчёта, жил другой Макс. Тот, что в детстве рисовал акварелью подмосковные леса и мечтал увидеть Париж с Монмартромвживую, а не через стекло обменника. Тот Макс тайком писал по ночам странные, сюрреалистические картины, которые никогда никому не показывал. Тот Макс верил, что однажды всё изменится. Верил до сих пор, хоть и прятал эту веру глубоко, как фальшивую купюру в голенище сапога.

Слева от Леры, скорчившись в комок, сидела Аня. Тощая, злая, взъерошенная, как воробей, попавший под ливень. Двадцать два года, но выглядела она на все тридцать пять: иссушенная постоянным недосыпом, крепким кофе и злостью на весь белый свет. Очки в тонкой металлической оправе, которые она то и дело поправляла, сползли на нос, но она их не поправляла: смотрела поверх заляпанных стёкол на железную дверь, и взгляд у неё был волчий, затравленный и в то же время оценивающий, как у сапёра, который понял, что ошибся проводом. Аня была хакером — в те годы профессия редкая, почти экзотическая, стоящая в одном ряду с космонавтом или балериной. Только вот космонавтов не ловили. Аня проникала в закрытые базы данных, воровала информацию для коммерческих структур, взламывала банковские счета. Делала это не столько ради денег, сколько ради азарта: пьянящего чувства полёта, ощущения, что она умнее всех этих лохов в погонах и дурацких пиджаках.

Сейчас лохи в погонах её всё-таки поймали. Взяли прямо на рабочем месте, в арендованном подвале, где стояли три списанных компьютера, опутанных проводами, как щупальцами спрута. Успела ли она стереть файлы? Кажется, да. Она нажала «delete» за секунду до того, как дверь выбили ногой. Но всё равно было страшно. Не ментов она боялась, а тех, кто заказывал «работу». Если они узнают, что её взяли, — уберут. Быстро и без лишних вопросов, чтобы не заговорила.

Аня вспоминала, как впервые взломала систему. Ей было тринадцать, и она сидела в школьном компьютерном классе, где стояли допотопные «Электроника» с зелёными мониторами. Учительница, пожилая женщина, понятия не имела, как работает эта машина. А Аня вдруг поняла. Интуитивно, словно кто-то нашёптывал ей команды на ухо. Она поняла, что может заставить эту груду железа делать то, чего не могут другие. Это было чувство полёта, почти оргазма. С тех пор она гонялась за этим чувством, как наркоман за дозой. И каждый раз, когда код подчинялся, она чувствовала это снова. А сейчас Аня сидела в вони и ждала, когда откроется дверь. И от этого ожидания тошнота подступала к горлу.

Дверь лязгнула. Металлический звук резанул по ушам острее ножа. В проёме, подсвеченный тусклым светом коридора, возник дежурный: красномордый, с пышными усами, в мятом кителе, который, казалось, помнит ещё высадку союзников в Нормандии.

— Гражданка Ковалевская! Соболев! Воронцова! На выход! С вещами, — рявкнул дежурный так, будто объявлял ядерную тревогу.

Лера вздрогнула, будто очнулась от летаргического сна. Макс вскочил мгновенно, как подброшенный пружиной, на ходу одёргивая рубашку и пытаясь пальцами пригладить сальные пряди. Аня поднялась медленно, с каким-то обречённым достоинством, не глядя ни на кого. Её вещи? У неё не было вещей.

Коридор. Лампы дневного света гудели, как раненые шмели, и мертвенно мигали, отбрасывая синеватые, больничные тени на стены, обитые дешёвым дерматином. Дежурный вёл их куда-то вглубь отделения, мимо кабинетов с непонятными табличками, мимо скамейки, на которой, свесив голову на грудь, дремал мужик в полосатой тельняшке, источая перегар.

— Заходите, — кивнул дежурный на обшарпанную дверь с табличкой «Начальник отделения».

Кабинет начальника. Массивный стол из красного дерева, которое, впрочем, было обычной советской фанерой, портрет президента на стене, чёрно-белый, строгий, пепельница, полная окурков «Примы». За столом, развалившись в продавленном кресле, восседал Георгий Петрович, подполковник, лет пятидесяти, с тяжёлым, как удар дубиной, взглядом и мясистым носом, украшенным сеточкой лопнувших сосудов. Он крутил в толстых пальцах авторучку, глядя на вошедших с выражением сытого удава, которому подсунули трёх худосочных кроликов.

Трое вошли. Встали перед столом, как провинившиеся школьники перед директором.

— Садитесь, — кивнул подполковник на три шатких стула у стены. — Разговор есть, не протокольный.

Голос у него был усталый, прокуренный, с хрипотцой. Смотрел он на них без обычной ментовской злобы, даже с каким-то странным любопытством, словно на редких экспонаты в кунсткамере.

— Короче, такая петрушка, — начал Георгий Петрович, не спеша закуривая новую папиросу от окурка старой. — Сидеть вам, ребятки, если по-честному, светит. И не на один год. Тебе, — он ткнул папиросой в Макса, — за подделку кредиток и валютные махинации — до пяти лет. Тебе, красавица, — кивок в сторону Леры, — за занятие проституцией в форме промысла и связи с иностранцами, кои мы можем квалифицировать как шпионаж, ежели захотим. А тебе, учёная, — взгляд на Аню, — за компьютерное хулиганство и кражу информации в особо крупных размерах — тоже не сахар, года три-четыре обеспечено.

Макс открыл рот, чтобы вставить слово, но подполковник поднял руку, останавливая его жестом уставшего от жизни дирижёра.

— Молчать! Я не договорил. Есть вариант. Один вариант. У нас тут намечается… научный эксперимент. Добровольный, как членские взносы в партию. Учёные ищут людей… ну, скажем так, с трудной судьбой и нестандартным типом мышления. Для перевоспитания. Поживёте немного в другом режиме, а потом — свободны, как птицы. Никаких судимостей, все чисто. Но условие железобетонное — подписка о добровольном согласии. И никаких претензий потом. Ни к кому. Никогда.

В комнате повисла тишина, которую было слышно. Лера, побледневшая ещё больше, переглянулась с Максом. Аня нахмурилась, её острый, как скальпель, ум уже лихорадочно работал, перебирая варианты.

— Что за эксперимент? — спросила она резко, без тени страха в голосе. — Подробности.

— Не твоего ума дело, — отрезал подполковник, но тут же смягчился под её пронизывающим взглядом. — Ладно, не кипятись. Наукой занимаются. Институт какой-то мозговой. Ну, там, мозги вам перепрограммируют, чтобы вы хорошими стали. Типа зомби, но добровольно. — Он усмехнулся собственной шутке. — Или вы предпочитаете этап в камеру к уголовникам? Там, девушка, — он перевёл тяжёлый взгляд на Леру, — с такими данными, как у вас, долго не задерживаются. Быстро объяснят, кто в доме хозяин. И не только объяснят.

Лера побледнела так, что даже её дешёвая помада показалась яркой на этом фоне. Макс сжал кулаки так, что побелели костяшки. Аня смотрела волком, но в её голове уже выстраивалась математическая модель побега.

— Что подписывать? — спросил Макс, беря инициативу в свои руки.

Через час они снова сидели в «обезьяннике», но уже с новым, пугающим ощущением, что жизнь сделала крутой, непредсказуемый поворот, и дороги назад нет. В руках у каждого была мокрая от пота ладоней копия подписки «о добровольном участии в нейро-корректирующем эксперименте и отсутствии материальных и моральных претензий».

Лерадрожала всем телом : «Лишь бы не на органы. Лишь бы живой остаться. Господи, только бы выжить». Мысль о том, что её могут превратить в овощ, была страшнее тюрьмы.

Макс думал: «Если это лохотрон и меня хотят использовать как подопытного кролика, я оттуда выберусь и всех порешаю. Я, блин, Макс Соболев, меня голыми руками не возьмёшь». Но где-то в уголке сознания шевелился червячок надежды: «А вдруг? Вдруг это реальный шанс?»

Аняпыталась сообразить : «Перепрограммирование мозга. Чушь собачья, от лукавого. Но если там серьёзные компьютеры и научная база… может, это даже интересно. По крайней мере, лучше, чем вонять здесь и ждать, пока тебя изнасилуют уголовницы или закажут киллеры».

За окном камеры, сквозь мутное, зарешечённое стекло, пробивался скудный вечерний свет. Где-то во дворе, из распахнутого окна жилого дома, гремела музыка. Высоцкого крутили на полную катушку. «И помяните вы мои слова, не к ночи будь помянуты…»

Лето 1993 года догорало в зное и тревоге. И никто из троих, сидящих в духоте «обезьянника», не знал, что догорает вместе с ним их прежняя, пусть и никчёмная, но своя, понятная жизнь. Впереди была неизвестность.