Прайд "Кровавый Штрих"

Автор: Dezl

Прайд "Кровавый Штрих"

Глава 1. Становление Штриха: Коготь и Наковальня

Цитадель «Призраков Рассвета» была не просто тренировочным лагерем. Это был гигантский механизм, созданный для того, чтобы ломать и перековывать. И Штрих оказался на его наковальне.

Его личным «молотом» стал Эйвинд, тот самый молодой, но жёсткий командир Белых Тигров из нового Совета. Человек с лицом ледяной скульптуры и взглядом, способным заморозить лаву. Он не тратил слова на похвалу. Его одобрением было отсутствие наказания.

Урок первый: Терпение.

Штрих был прирождённым бойцом. Его стиль — яростный, взрывной, смертоносный. Эйвинд сломал его в первый же день.

—Ты — не дубина, — сказал он, после того как в десятый раз парировал его яростную атаку и отправил в грязь. — Дубиной можно лишь оглушить. Ты — стилет. Быстрый, точный, невидимый до последнего мгновения. Но стилет бесполезен, если ты суёшься с ним в драку, как пьяный матрос.

Он заставил Штриха часами стоять в стойке, не делая ни одного движения. Дни напролёт следить за полётом птицы, не сводя с неё глаз. Неделями отрабатывать один-единственный удар — не сильный, а идеальный по траектории и скорости.

Штрих рвал и метал от скуки и бессилия. Его инстинкты кричали, что нужно двигаться, атаковать. Но железная воля Эйвинда была прочнее.

Мини-история №1: «Ночной перекур»

Как-то раз Штрих, измученный бесконечными медитациями, ночью прокрался в заброшенную часть цитадели, чтобы в тишине и одиночестве поточить клинки — это было его формой отдыха. Он сидел на развалинах старой кузни, и ритмичный скрежет камня о сталь успокаивал нервы.

Внезапно из темноты раздался голос Эйвинда:

—Слишком громко.

Штрих вздрогнул. Он не услышал ни шагов, ни дыхания.

—Я почти не шумлю, — буркнул он в ответ.

— «Почти» на задании равносильно «полностью», — из мрака вышел Эйвинд. Он был без доспехов, в простой тунике. — Ты слышал, как сова поймала мышь на сосне в пятидесяти шагах?

Штрих нахмурился.

—Нет.

— А я — да. Потому что ты своим скрежетом заглушал все звуки мира. Мир говорит с тобой, Штрих. Шепотом. Перестань орать, и maybe, ты наконец услышишь.

С тех пор Штрих учился точить клинки, прислушиваясь к ночи. И через месяц он не только отточил лезвия до бритвенной остроты, но и научился по шуму ветра определять, кто идёт по дальнему коридору.

Урок второй: Доверие.

«Призраки» были сплочённой стаей. Они доверяли друг другу спины. Штрих был одиночкой. На первых групповых учениях он действовал сам по себе, блестяще выполняя свою часть задания, но оставляя бреши в общей обороне.

Однажды во время тактических манёвров в Городе-Призраке (учебном полигоне, построенном среди руин) его «убили». Выстрелом из тупой стрелы из засады. Штрих в ярости огляделся — он был уверен, что прикрыт.

Из-за обломков вышел Гарт, здоровяк-медведь, и покачал головой.

—Смотри, Кровавый. Я тебя прикрывал. Но ты отошёл так далеко, что я тебя банально не достал. Мы тут не за славой гонимся. Мы — механизм. Если одна шестерёнка решит, что она слишком крутая для остальных, механизм сломается. И мы все проиграем.

Штрих молчал. Он привык рассчитывать только на себя.

Мини-история №2: «Падение»

Во время упражнения на высоте — нужно было пройти по натянутому над ущельем канату под «обстрелом» — Штрих оступился. Не по своей вине — трос лопнул. Он камнем полетел вниз.

Он уже приготовился к жёсткому приземлению, но вдруг почувствовал рывок. Его поймал страховочный трос, который незаметно пристегнул к его поясу молчаливый рысь по имени Сайхан, которого Штрих вообще не воспринимал.

Сайхан молча втащил его наверх, кивнул и отошёл.

— Как ты... — начал Штрих.

—Мы всегда страхуем своих, — коротко бросил Гарт, хлопая его по плечу. — Даже тех, кто ещё не понял, что он свой.

С того дня Штрих начал замечать, как сам инстинктивно подставляет плечо тому, кто поскользнулся, или предупреждает жестом о «ловушке» на пути отряда.

Урок третий: Холодная ярость.

Ярость Штриха была его главным козырем и главной слабостью. В бою он мог выйти из-под контроля. Эйвинд решил проблему радикально.

Он устроил спарринг. Не в зале, а на леднике, где ветер сбивал с ног, а холод пронизывал до костей. Противником Штриха была Тень.

—Твоя задача — коснуться её, — сказал Эйвинд. — Её задача — не дать тебе этого сделать.

Штрих бросался в атаку снова и снова. Он был быстрее, сильнее. Но Тень была призраком. Она не парировала, она ускользала. Она использовала его ярость против него самого, заставляя оступаться, бить по пустоте, тратить силы. Через час он был измотан, покрыт инеем и злился, как загнанный зверь.

— Хватит! — скомандовал Эйвинд. — Ты видишь? Твоя ярость — это пар. Он горячий, но он быстро рассеивается. Холод Тени — это лёд. Он вечен. Преврати свою ярость в лёд, Штрих. Не кипятись. Замри. И нанеси один-единственный удар. Но такой, чтобы его уже нельзя было пережить.

Это был переломный момент. Штрих не просто слушал — он понял. Он закрыл глаза, заставил бурлящую внутри лаву остыть и сжаться в алмазное ядро. Когда он снова посмотрел на Тень, в его взгляде не было бешенства. Была абсолютная, безразличная готовность.

Они не провели ни одного спарринга после этого. Но однажды на учениях Тень, проходя мимо, коротко кивнула ему. Высшая форма признания.

Прошли месяцы. Из острого, но хрупкого камешка Штрих превращался в отточенный клинок. Он всё ещё был молчалив и нелюдим, но теперь он был частью механизма. Он знал, что может доверить им свою спину, а они — ему свою.

Однажды вечером Эйвинд вызвал его на стену цитадели. Внизу, в долине, горели огни лагеря «Призраков».

—Я больше ничему не могу тебя научить, — сказал Эйвинд, глядя вдаль. — Остальное ты познаешь в бою. Против настоящего врага.

— Я готов, — ответил Штрих. И это была не бравада. Это был факт.

— Знаю, — Эйвинд повернулся к нему. В его ледяных глазах Штрих впервые увидел нечто, похожее на одобрение. — Завтра выдвигаемся. Получены разведданные. Один из «Тринадцати» был замечен у старых рудников. Твоя первая охота начинается.

Штрих молча кивнул. Его зелёные глаза, холодные как изумруд, горели не яростью. Они горели холодным огнём предвкушения. Алмаз был отточен. Пришло время проверить его.

Глава 2. Первая кровь Тринадцати

Лагерь «Призраков» был разбит в мёртвом лесу у подножия гор. Деревья стояли серые и голые, словно кости, торчащие из земли. Воздух был неподвижен и густ, им было тяжело дышать. Даже птицы не пели здесь. Тишина была неестественной, давящей.

Эйвинд, Тень, Штрих и пятеро других «Призраков» сидели у слабого, почти бездымного костра. Карта с координатами была расстелена на камне.

— Цель — Опустошитель, — голос Эйвинда был тише обычного, будто он боялся потревожить саму тьму вокруг. — Один из младших слуг «Боли Тринадцати». Разведка Верхов описывает его как мастера подрывных атак. Он не сражается с армиями. Он отравляет колодцы, насылает мор на скот, а его присутствие высушивает саму жизнь вокруг, как это было в Серебряном Ручье. Мы нашли его логово.

Он ткнул когтем в точку на карте — старые железные рудники, уходящие глубоко в гору.

— Наша задача — не геройство. Наша задача — подтвердить его присутствие, оценить угрозу и, если представится чистая возможность, устранить. Приоритет — разведка.

Все кивнули. Штрих молча изучал карту, впитывая каждый изгиб туннеля, каждый выход. Его задача была — проникнуть глубже всех, стать глазами и ушами отряда.

Проникновение

Они двигались ночью, бесшумными тенями. Стража у входа в рудник — двое фанатиков Тёмной Крови в рваных одеждах — была устранена Тенью раньше, чем они успели понять, что смерть уже рядом.

Вход в шахту , как гниющая пасть. Оттуда тянуло запахом сырости, ржавого металла и чего-то сладковато-гнилостного. Воздух внутри был тёплым и влажным, он обволакивал, как саван.

Эйвинд жестом разделил группу. Двое остались прикрывать выход. Остальные углубились в туннель. Штрих шёл в авангарде с Тенью. Его зрачки расширились, улавливая малейшие проблески света. Уши, натренированные в ночных трущобах, улавливали каждый шорох — падение камешка, скрежет стали о камень где-то впереди.

Стены шахты постепенно менялись. Скальная порода уступила место грубо высеченной кладке, покрытой склизкими, пульсирующими прожилками, похожими на чёрные корни. Они слабо светились багровым светом. От них исходило тошнотворное тепло.

«Он здесь», — прошептал взгляд Тени, встретившись с взглядом Штриха.

Они вышли в обширную пещеру, бывший зал для сортировки руды. Посредине стоял алтарь, сложенный из обломков рельсов и ржавых вагонеток. Вокруг него, словно в немом хороводе, стояли высохшие фигуры в чёрных одеяниях — фанатики, из которых была высосана жизнь для какого-то ритуала.

И сидел он. На алтаре.

Опустошитель

Он был высок и тощ до неестественности, его тело, скрытое под плащом, больше напоминало скрюченный сук. Его маска, отлитая из того же тёмного металла, что и когти Порчи, имела лишь одно отверстие — на месте рта, длинную, растянутую в безмолвном крике щель. Длинные, бледные, почти прозрачные пальцы перебирали чёрный, пульсирующий кристалл, лежавший перед ним.

Штрих замер, слившись с тенью у входа. Он видел, как Эйвинд и другие «Призраки» бесшумно занимали позиции вокруг зала. План был прост — атаковать одновременно со всех сторон, не давая возможности среагировать.

Но планы редко переживают встречу с врагом.

Один из «Призраков», молодой тигр по имени Рорк, делая шаг, наступил на один из «чёрных корней» на полу. Тот вспыхнул алым, и тишину разорвал визг, похожий на скрежет металла по стеклу.

Опустошитель поднял голову. Из-под маски на них уставились две точки холодного, зелёного огня.

Эйвинд не стал ждать.

—Атаковать!

В зале вспыхнул свет. Маги «Призраков» выпустили ослепляющие сферы. Бойцы ринулись вперёд.

И всё остановилось.

Опустошитель просто поднял руку. Волна невыразимой тяжести ударила по залу, словно невидимый купол накрыл пространство. «Призраки» застыли на полпути, их движения стали мучительно медленными, будто они пытались бежать по густому мёду. Только Эйвинд, скрежеща зубами, продолжал движение, его клинок, покрытый инеем, с трудом, но продвигался вперёд.

— Сла...бость... — прошипел Опустошитель, и его голос был похож на шелест высохших листьев. — Живая плоть... всегда слаба.

Штрих, прижавшийся к стене, не попал под прямое действие чара. Его не обременяла тяжесть. Его обдало леденящим холодом, который шёл от самого существа. Холодом пустоты, лишённой жизни.

Он видел, как Тень, используя все свои навыки, пыталась сдвинуться с места, но её легендарная скорость была бесполечна. Видел, как лицо Эйвинда исказилось от нечеловеческого усилия.

Опустошитель неспешно поднялся с алтаря. В его руке материализовался длинный, тонкий клинок, словно выточенный из чёрного льда.

— Начнём... с самого шумного, — он направился к Эйвинду.

Мысли Штриха промелькнули с безумной скоростью. Лобовая атака — смерть. Он не мог пробить эту барьер. Но Эйвинд говорил: «Смотри на мир, он шепчет тебе».

И Штрих увидел. Увидел, как «чёрные корни» на стенах пульсируют в такт движению Опустошителя. Увидел, как магия замедления, исходящая от него, чуть слабее в тех местах, где эти корни были тоньше или повреждены. Это была не единая сила. Это была сеть. И у сети есть узлы.

Опустошитель был в двух шагах от Эйвинда.

Штрих не бросился вперёд. Он исчез в тени стены. Его движение было не физическим прорывом, а обходом. Он скользнул вдоль стены, туда, где один из «корней», перебитый упавшей балкой, pulsated неровно, прерывисто. Он вонзил в это место свой короткий клинок, отравленный серебром и заговорённый магами Верхов.

Корень вспыхнул и лопнул с звуком рвущейся плоти.

Опустошитель вздрогнул и обернулся. Барьер дрогнул. Эйвинд, почувствовав ослабление, сделал рывок, его меч просвистел в сантиметрах от груди твари.

— НАСЕКОМОЕ! — зашипел Опустошитель, и в его голосе впервые появилась эмоция — ярость.

Волна силы ударила точно по тому месту, где был Штрих. Но его там уже не было. Он уже перекатился под вагонетку, его сознание работало с холодной ясностью, которую он почерпнул у Тени. Он не атаковал саму тварь. Он атаковал её сеть.

— Рорк! Левее, у колонны! — крикнул Штрих, его голос впервые прозвучал чётко и властно в гуще боя.

Ошеломлённый боец, всё ещё замедленный, из последних сил развернулся и ударил в указанное место. Ещё один корень погас.

Барьер затрещал. Движения «Призраков» стали чуть свободнее.

Опустошитель, игнорируя Эйвинда, теперь целился в Штриха. Щупальца чистой тьмы вырвались из-под его плаща, целясь в укрытие.

Но Штрих уже был на другом конце зала. Он был тенью, голодом, холодной мыслью. Он не дрался с силой. Он распутывал паутину.

— Тень! Потолок над ним! — снова его команда.

Тень, чья скорость вернулась к ней, метнула свои костяные клинки. Они вонзились в скопление корней на своде пещеры. Камни посыпались вниз, заставляя Опустошителя отшатнуться.

Это была та самая секунда, которой ждал Эйвинд. Его клинок, наконец, нашёл цель. Лезвие, несущее лютый холод Севера, вонзилось в плечо Опустошителя.

Тварь взревела — настоящим, полным боли и ярости ревом. Чёрная, густая как смола жидкость хлынула из раны. Барьер рухнул окончательно.

«Призраки» ринулись в атаку, как один организм. Но добивал не они.

Пока Опустошитель был ослеплён болью и яростью, отвлекаемый атаками отряда, из-за его спины, из самой тени алтаря, возник Штрих. Он не наносил размашистых ударов. Он не кричал.

Он просто применил тот самый один-единственный удар, которому учил его Эйвинд. Быстрый. Точный. Невидимый до последнего мгновения.

Его клинок, словно жало скорпиона, вошёл в единственное уязвимое место, которое он высмотрел — узкую щель между пластинами маски на шее. Вонзился глубоко, до самого сердца твари.

Опустошитель замер. Его зелёные глаза-точки расширились от непонимания, затем свет в них погас. Он рухнул на колени, а затем — вперёд, как подкошенное дерево. Его тело начало быстро чернеть и рассыпаться в пепел.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием бойцов.

Эйвинд, вытирая с лезвия чёрную слизь, подошёл к Штриху, который стоял над тлеющими останками, его грусть быстро вздымалась и опадала.

— Стилет, — произнёс Эйвинд, и в его голосе звучала не просто констатация факта. Звучало уважение. — Холодный и точный.

Штрих молча кивнул. Он посмотрел на свой клинок, с которого капала чёрная кровь. Затем поднял взгляд на Тень. Та смотрела на него, и в её обычно бесстрастных глазах читалось редкое одобрение.

Он больше не был просто сиротой с окровавленной шерстью. Он не был просто учеником. Сегодня он стал «Призраком». И «Боль Тринадцати» впервые узнала, что у их врага появился новый, смертоносный коготь.

Глава 3. Шёпот Пустоты и Танец Костей

Далеко на севере, за пределами выжженных земель, куда не доходила ни власть Каэлена, ни память о старом мире, лежало Мёртвое Море. Не вода, а огромная равнина из чёрного, потрескавшегося стекла, оставшаяся после того, как магия невиданной силы испарила древний океан. В центре этого безмолвия стоял Шпиль Скорби — единственная структура, высоченная игла того же чёрного стекла, будто выросшая из земли.

Здесь, в его безвоздушной тиши, обитали двое.

Бездна, Шёпот Пустоты

Она не ходила — парила. Её форма постоянно колебалась, как мираж, лишь иногда обретая черты высокой, истощённой женской фигуры в струящихся, цвета ночного неба одеждах. Её лицо было скрыто вуалью из звёздной пыли, сквозь которую проглядывали лишь бездонные, пустые глазницы. Она была живым воплощением голода — не физического, а духовного. Она пожирала не плоть, а память, эмоции, саму душу.

Её преступление не оставило после себя трупов. Только пустые оболочки.

Город Поющих Фонтанов, знаменитый своими библиотеками и университетами. В одну ночь его жители проснулись, не помня своих имён. Они не узнавали детей, супругов, забыли, как говорить, как есть. Они бродили по улицам с глазами, полными тихого, безмолвного ужаса, пока не умирали от жажды и голода, не в силах вспомнить, для чего нужны еда и вода. Бездна прошлась по городу, как невидимый смерч, оставив после себя лишь выжженные души и библиотеки, полные книг, которые больше некому было читать.

Мясник, Танцор Костей

Если Бездна была тихим концом, то её партнёр был его громким, кровавым предвестником. Мясник был существом из сбитой в ком плоти, переплетённых сухожилий и вмурованных в тело обломков костей и металла. Он не имел определённой формы, лишь клублящуюся, постоянно движущуюся массу, из которой вырастали то гигантские конечности с лезвиями вместо пальцев, то щупальца с зубастыми пастями.

Его преступление в Долине Алых Маков было запечатлено в летописях как «День, когда земля истекла ручьями». Он не просто убил расквартированный там легион Белых Тигров. Он разобрал их. Живых. Сначала — на отряды. Потом — на пятерки. Потом — на отдельных бойцов. Он не убивал их сразу. Он вёл с каждым свой танец — медленный, методичный, отсекая конечности, вспарывая доспехи, оставляя их истекать кровью, пока не оставался лишь окровавленный торс, который он присоединял к своей растущей «коллекции». К концу дня на месте лагеря стояла пирамида из скреплённых друг с другом тел, ещё дышащих, с глазами, полными немого ужаса.

Совместная охота

Они редко действовали вместе. Бездна презирала грубую физичность Мясника. Мясник считал методы Безмяти слишком чистыми, лишёнными искусства. Но против «Призраков», уничтоживших Опустошителя, был отдан совместный приказ.

Они стояли в зале на вершине Шпиля Скорби. Между ними парил образ, спроецированный из чёрного кристалла — карта с единственной горящей точкой. Лагерь «Призраков».

— Насекомые... — голос Бездны был похож на шелест ветра в пустых черепах. — Они жужжат. Мешают Великой Тишине. Опустошитель был слаб. Он играл с плотью, забыв о душе.

Из тела Мясника выросла новая конечность, с лязгом точащая лезвие о собственное ребро.

—ОНИ... ТВЁРДЫЕ. ИХ КОСТИ... ХРУСТЯТ... МУЗЫКАЛЬНО. ОПУСТОШИТЕЛЬ... БЫЛ МЯГКИМ. СКЛИЗКИМ. А ЭТИ... — его «голос» был скрежетом кости о металл. — ИХ СТРАХ... БУДЕТ... ГУСТЫМ. ВКУСНЫМ.

Бездна медленно повернула свою безликую голову к нему.

—Страх — это эмоция. Я заберу её первой. Ты получишь то, что останется. Их пустые оболочки будут кричать беззвучно, пока ты... творишь.

— СОГЛАСЕН. — Мясник издал звук, отдалённо напоминающий скрип двери в склепе. Это был его смех.

Они не стали собирать армию. Им она была не нужна. Они были живым оружием, и против горстки «Призраков» их двое было перебором.

Бездна протянула прозрачную руку, и пространство перед ними затрещало, открывая портал в Искажённые топи — болотистую местность недалеко от последней известной позиции отряда Эйвинда.

— Пойдём, — прошептала она. — Научим этих жалких комаров, что такое настоящая Боль.

Мясник клублящейся массой вплыл в портал. Бездна последовала за ним, как тень.

В это же время, в лагере «Призраков» у Мёртвых озёр, Эйвинд проводил разбор операции. Настроение было приподнятым, но сдержанным. Они понимали — это лишь первая победа в долгой войне.

Штрих сидел чуть поодаль, чистя свой клинок. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал... зов. Тот самый холод, что исходил от Опустошителя, теперь был едва уловимым фоном в его сознании, как далёкий гул. Он не понимал, что это, но его звериные инстинкты шептали об опасности.

Тень, вернувшаяся с дозора, подошла к Эйвинду. Её лицо было напряжённым.

—Эйвинд. Птицы молчат. Ветер стих. Слишком тихо. Как... тогда. В Серебряном Ручье.

Эйвинд медленно кивнул, его ледяной взгляд скользнул по окружающему лесу. Он почувствовал это ещё раньше — давящую пустоту, наступающую на край восприятия.

— Ничего не видно, — тихо сказал Гарт, вглядываясь в чащу. — Но... спины мурашки бегут. Будто за мной кто-то стоит.

Штрих поднял голову. Его изумрудные глаза сузились. Он не видел угрозы. Он её не слышал. Но он чувствовал её всем своим существом. Холодный, бездушный голод и дикую, неутолимую жажду разрушения. Две силы. Две бездны.

Он медленно встал, сжимая рукоять клинка.

—Они уже здесь, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, заставив всех обернуться. — Не один. Их двое.

Тишина в лесу стала абсолютной. И в этой тишине «Призраки» впервые почувствовали на себе дыхание настоящей, нечеловеческой «Боли Тринадцати». Охотники стали добычей.

Глава 4. Танец с Бездной

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была живой, вязкой субстанцией, давящей на уши и разум. Лес вокруг лагеря «Призраков» замер, будто в страхе.

— Кольцо! — скомандовал Эйвинд, его голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. — Спиной к костру! Маги, барьеры!

Они сгруппировались. Но что было барьером против того, что нельзя увидеть или пощупать?

Первой атаковала Бездна. Она не материализовалась. Она проявилась как волна абсолютного холода, идущего не извне, а изнутри. Воспоминания начали ускользать, как вода сквозь пальцы.

Гарт, здоровяк-медведь, вдруг опустил алебарду. Его взгляд стал пустым и растерянным.

—Я... Я не помню... За что мы дерёмся? — он посмотрел на свои лапы, будто видя их впервые.

Рядом с ним, молодой Рорк, застонал, схватившись за голову.

—Мама... Где мама?

Это был не морок. Это было стирание. Бездна пожирала их якоря, их мотивацию, саму их личность.

В этот момент из чащи вывалился Мясник. Не бегом. Он хлынул, как живая лавина из плоти и металла. Его форма колыхалась, и из неё выросли три гигантские конечности с лезвиями, устремившиеся к ошеломлённым бойцам.

— ДЕРЖИСЬ! — проревел Эйвинд, и его клинок, вспыхнув ледяным сиянием, встретил одну из рук. Лёд с хрустом покрыл плоть, но та лишь замедлилась на секунду, прежде чем снести удар.

Бой превратился в кошмар. «Призраки» пытались сражаться с физической угрозой, пока их разумы разъедались изнутри. Один из магов, пытаясь создать щит, вдруг забыл слова заклинания. Щит погас, и в следующее мгновение его тело было разорвано на части.

Штрих стоял в центре хаоса, и его захлёстывала паника. Воспоминания о трущобах, о первом убийстве, о лице Каэлена — всё это начинало расплываться, превращаясь в бессмысленные картинки. Но в нём было нечто, чего не было у других — дикая, звериная воля к жизни, не основанная на памяти, а на инстинкте. Ярость, которую он научился сдерживать, теперь стала его щитом. Он сжал её в кулак внутри своего сознания, как раскалённый уголь, не дающий ему забыть самого себя.

Он увидел, как Тень, борясь с наваждением, попыталась атаковать Бездну, но её клинки прошли сквозь мираж, не причинив вреда. Он увидел, как Эйвинд, истекая кровью из раны на боку, отчаянно сражался с Мясником, отвлекая его от других.

— Она питается нами! — крикнул Штрих, его голос сорвался. — Нашими мыслями! Не давайте ей ничего!

Он не знал, правда ли это, но это была единственная тактика, которая пришла в голову. Он закрыл глаза и сделал то, чему научился у Эйвинда. Он заморозил всё. Не только ярость. Все эмоции. Все воспоминания. Он стал пустотой внутри себя. Чёрным, беззвёздным небом.

Волна Бездны накатила на него... и отхлынула. Ей нечего было у него взять. Он был голоден, как она.

Открыв глаза, он увидел финал. Мясник, пронзённый ледяным клинком Эйвинда, издал яростный рёв и обрушил на него всю свою массу. Костяные лезвия пронзили доспех командира насквозь. В тот же миг Бездна, наконец материализовавшись над Гартом, коснулась его лба. Его глаза остекленели, и он безвольно рухнул, дыхание его остановилось — его душа была вырвана с корнем.

Тень, пытаясь спасти Эйвинда, бросилась вперёд, но Мясник, не вынимая лезвий из тела командира, отрастил новую конечность и смахнул её, как муху. Она врезалась в дерево и замерла.

Штрих остался один. Один против двух из Тринадцати.

Он стоял, и его зелёные глаза светили в темноте холодным, нечеловеческим светом. Внутри него не было ни страха, ни горя. Был только расчёт.

Мясник, вытащив лезвия из тела Эйвинда, развернулся к нему. Бездна парила рядом, её бездонные глазницы были устремлены на Штриха с новым, жадным интересом.

— МАЛЕНЬКИЙ... ТИГР... БЕЗ ПАМЯТИ... — проскрежетал Мясник. — ТВОИ КОСТИ... БУДУТ... МОИМ ТРОФЕЕМ.

— Пустота... — прошептала Бездна. — В нём есть пустота... но в ней горит огонь. Я погашу его.

Штрих не ответил. Он бросился вперёд. Не на Мясника — это было самоубийство. Он рванулся к лесу, к густым теням.

Мясник с рёвом бросился в погоню, его тело крушило деревья на своём пути. Бездна последовала за ним, как тень.

Это была не битва. Это была охота. Штрих использовал каждую складку местности, каждое укрытие. Он был тенью, шорохом листвы, отражением в воде. Мясник яростно крушил всё вокруг, пытаясь достать его. Бездна пыталась нащупать его разум, но натыкалась на ту же ледяную стену.

Штрих понял: они сильны, но не идеальны. Мясник слеп в своей ярости. Бездна не может поглотить то, что не имеет эмоциональной пищи.

Он заманил Мясника на зыбкую трясину. Чудовище, не ведая страха, увязло по пояс. Но это его не остановило.

И тогда Штрих сделал единственное, что могло сработать. Он перестал убегать. Он развернулся и бросился прямо на Мясника.

— КО МНЕ! — обрадовался монстр, протягивая свои костяные лезвия.

В последний момент Штрих увернулся, и лезвия пронеслись в сантиметрах от него. Но он не увернулся от Бездны. Она парила прямо за спиной Мясника, её рука была протянута, чтобы поглотить его разум в момент кажущейся победы.

Штрих не стал атаковать её. Он использовал Мясника как таран. Оттолкнувшись от его массивного плеча, он перевернулся в воздухе и, оказавшись прямо перед Бездной, плюнул ей в лицо.

Это не было оскорблением. Это была его последняя отравленная слюна, которую он носил за щекой на случай плена. Физическая атака на чисто духовное существо.

Это сработало. На секунду. Бездна вскрикнула — звук, похожий на лопнувшую струну, — и её форма дрогнула, потеряв фокус.

И в эту секунду ослеплённая ярость Мясника, который уже занёс свой следующий удар, не видя её, пронзил её миражную форму.

Крик Бездны стал реальным, полным боли и непонимания. Её сущность начала неистово вихриться. Мясник, наконец осознав свою ошибку, заревел в ярости. Хаотичная энергия пожирателя душ и физическая ярость разрушителя столкнулись в один миг.

Раздался оглушительный хлопок, и волна чёрной энергии разорвалась во все стороны.

Штриха отбросило, как щепку. Он ударился о дерево, и мир потемнел.

Он очнулся от того, что по его лицу стекала ледяная вода начинающегося дождя. Вокруг царила тишина, но теперь это была тишина смерти. Лес вокруг был повален, деревья почернели и рассыпались в прах. Ни Мясника, ни Бездны не было. Лишь два пятна чёрного пепла медленно размывало дождём.

Он дополз до поляны, где погиб его отряд. Тела Эйвинда, Гарта, Тени, Рорка и остальных лежали там, где они пали. Он подошёл к Эйвинду. Командир смотрел в небо своими остекленевшими ледяными глазами. На его лице застыло не выражение ужаса, а суровая решимость.

Штрих молча взял его окровавленный наплечник со знаком Белых Тигров. Потом подошёл к Тени и забрал один из её костяных клинков. Он не плакал. Слёзы были эмоцией, а он снова заморозил всё внутри.

Один. Он остался один. Но он был жив. И он теперь знал цену победы и истинную цену своей собственной пустоты.

Он посмотрел на север, туда, откуда пришёл враг. Его шерсть, цвета запёкшейся крови, казалось, впитала в себя тьму этой ночи.

«Призраков» не стало. Но «Призрак» остался. И он больше не был просто клинком Каэлена. Теперь он был молчаливым мстителем, живым оружием, в одиночку объявившим войну всей «Боли Тринадцати».

И война только начиналась.

Глава 5. Падение Цитадели и Цена Гнева

Вести, которые приносили гонцы в Цитадель, были всё мрачнее. Отряд Эйвинда пропал без вести. Цепочка застав на северной границе оборвалась, словно их смело гигантской рукой. В воздухе витало ощущение надвигающейся грозы, тяжёлое и неумолимое.

Каэлен стоял в своём тронном зале, глядя на огромную карту, усеянную чёрными флажками, обозначающими пропавшие отряды и уничтоженные поселения. Его некогда холодное, но уверенное лицо было истощено. Он чувствовал это — стальные тиски, сжимающиеся вокруг его царства.

— Они идут сюда, — тихо сказал он, обращаясь к маршалу Лианне, чьи некогда сияющие доспехи теперь казались тусклыми под слоем пыли с дорог. — Они бьют по окраинам, чтобы ослепить нас, а потом нанесут удар в сердце.

— Цитадель неприступна, мой король, — голос Лианны звучал уверенно, но в её глазах читалась та же тревога. — Ни одна армия…

— Это не армия, Лианна, — перебил её Каэлен. — Это буря. И мы не знаем, как от неё укрыться.

Он оказался прав. Буря пришла той же ночью.

Штурм

Его не предваряли звуки рогов или топот тысяч ног. Первым признаком стала тишина. Птицы в садах Цитадели разом смолкли. Потом погасли огни в городе у подножия крепости — не одновременно, а волной, будто невидимый потусторонний тух накрывал улицу за улицей.

И тогда они появились. Не из леса, не с равнины. Они вышли из самой тьмы, материализовавшись у самых стен Цитадели. Не тринадцать. Шесть. Шесть существ, чьи формы бросали вызов реальности.

· Жнец, чьё тело состояло из теней и ржавых серпов, пожинающих не урожай, а души.

· Зизи, колоссальный гуманоид из спрессованной земли и корней, с каждым шагом которого земля трескалась, а стены дрожали.

· Плакальщица, чьи песни заставляли камень плакать кровавыми слезами, а сталь — крошиться от тоски.

· Безмолвный Король, в доспехах из застывшего времени, от взгляда которого магия затухала, а заклинания забывались.

· Паук-Кузнец, плетущий паутину из расплавленного металла, запечатывающий ворота и создающий своих стальных пауков из обломков.

· И Скорбный Маг, чьи руки ткали саму ткань хаоса, обращая защитные чары Цитадели против её защитников.

Стены, веками считавшиеся неприступными, пали за считанные минуты. Зизи просто упёрся в них, и древняя кладка рассыпалась в пыль. Плакальщица пропела свою песнь, и лучшие лучники Каэлена, не в силах вынести её скорбь, бросались с башен вниз.

Началась бойня. Белые Тигры сражались с отчаянной храбростью, но их дисциплина и сталь были бессильны. Жнец проходил сквозь их строй, и воины падали замертво, без единой раны, с пустыми глазами. Паук-Кузнец опутывал целые отряды раскалённой проволокой, запекая их в металлические саркофаги.

Каэлен и Лианна сражались в самой гуще, пытаясь организовать хоть какое-то сопротивление. Ледяная магия Каэлена едва касалась Зизи, а временные ловушки Безмолвного Короля заставляли его чары рассеиваться, не долетев до цели. Лианна, с её блистательной техникой, была вынуждена отступать перед грубой силой Зизи и стальными пауками.

Они отступали к центральной башне, последнему рубежу. Именно тогда Скорбный Маг обратил древний защитный барьер Цитадели внутрь. Волна чистой магической энергии, призванная защищать, ударила по своим же защитникам. Десятки бойцов были испепелены в мгновение ока.

В этой волне погиб маршал Лианна. Она увидела, как искажённая магия несётся на группу раненых бойцов, и бросилась вперёд, подняв свой щит. Золотой щит, символ её рода, треснул, а затем испарился вместе с ней. От одной из величайших воительниц мира не осталось ничего, кроме воспоминания и облачка золотой пыли.

Каэлен увидел это. Его ледяное сердце, наконец, треснуло. Он издал крик, в котором была вся его боль, всё его отчаяние. Лёд, который он призвал в этот миг, был не белым, а чёрным, отчаянным. Он на мгновение сковал Зизи и Паука-Кузнеца, но цена была ужасна — Каэлен рухнул на колени, его собственная магия чуть не убила его.

В этот момент, когда казалось, что всё потеряно, случилось нечто, чего не ожидал никто. Безмолвный Король, наблюдавший за битвой с холодным безразличием, вдруг повернул голову. Его взгляд, обычно пустой, был прикован к Скорбному Магу, который готовился выпустить ещё одну волну искажённой энергии, чтобы добить Каэлена.

И Безмолвный Король поднял руку. Но не против Каэлена. Против Скорбного Мага.

Время вокруг мага сжалось, замедлилось, а затем… схлопнулось. Скорбный Маг, не успев издать ни звука, был раздавлен грузом собственных лет, превратившись в пыль.

Остальные члены «Боли» замерли в изумлении. Их собственная сплочённость дала трещину. Безмолвный Король, не глядя на них, развернулся и шагнул в тень, исчезнув так же внезапно, как и появился. Его мотивы остались загадкой.

Но урон был нанесён. Потеря одного из Тринадцати, да ещё и от руки своего же, ошеломила их. Их безжалостное наступление захлебнулось.

Используя эту передышку, оставшиеся в живых командиры Белых Тигров схватили своего полубессознательного короля и отступили вглубь цитадели, к потайным туннелям. Они бежали, оставляя своё сердце, свою столицу, на растерзание пяти оставшимся чудовищам.

Когда рассвело, от великой Цитадели Каэлена дымились лишь руины. Стены лежали в пыли, башни были повержены. В воздухе витал запах пепла, смерти и искажённой магии.

«Боль Тринадцати» добилась своего. Они разгромили столицу, уничтожили армию и едва не убили короля. Они доказали своё превосходство.

Но они тоже понесли потерю. Один из их бессмертных пал. И пал не от руки героя, а от руки своего же собрата. В их рядах, всегда казавшихся монолитными, появилась первая, зловещая трещина.

А в лесах, далеко от дымящихся руин, одинокий тигр с шерстью цвета крови, услышав вести от уцелевших беженцев, медленно поднял голову. Его зелёные глаза горели не яростью и не скорбью. Они горели холодным огнём цели. Его король пал. Его дом был разрушен. Теперь у него не было ничего. Кроме войны.

И его война только что обрела новый, личный смысл.

Глава 6. Ржавое Возмездие

Ветер выл над руинами Цитадели, разнося пепел былого величия. Шесть дней прошло с момента падения. Штрих стоял на вершине груды обломков, что когда-то была тронным залом. Он не искал выживших. Он вдыхал запах смерти, и этот запах был для него горьким нектаром. Каждый вдох наполнял его холодной, безразличной силой.

Он спустился в подземные хранилища, уцелевшие чудом. Его целью был не провиант и не оружие. Его целью были архивы. Особенно те, что касались «Боли Тринадцати». Дни и ночи он проводил среди свитков и магических кристаллов, впитывая знания. Он не искал их слабости. Он искал их сущность. И он нашёл кое-что… интересное.

Легенды говорили о «Безмолвном Короле» не просто как о воине, а как о страже. О существе, чья верность была не Тёмной Крови, не хаосу, а некому древнему, забытому балансу. Ритуал, уничтоживший Порчу, нарушил этот баланс. И смерть Скорбного Мага, чья магия рвала саму ткань реальности, была не предательством, а… исправлением ошибки.

Суд Безмолвного Короля

Штрих нашёл их. Они собрались на Плачущем Утёсе, месте силы, где реальность была тонка. Пятеро оставшихся: Жнец, Зизи, Плакальщица, Паук-Кузнец и новый, присланный на замену, — Тенепряд, мастер иллюзий и страха.

Они не праздновали победу. Они решали судьбу Безмолвного Короля.

—ИЗМЕННИК, — скрежетал Паук-Кузнец, его тело лязгало металлом.

—ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ УНИЧТОЖЕН, — прогудела земляная глыба Зизи.

И тогда из самой тени утёса вышел он. Безмолвный Король. Его доспехи из застывшего времени мерцали в лунном свете. Он не стал защищаться. Он поднял руку, и хроносфера — поле искажённого времени — накрыла всех собравшихся.

Это было не сражение. Это был приговор.

Жнец, чьи серпы могли пожинать души, замер, пытаясь сделать взмах. Его движение растянулось на вечность, а затем его форма, лишённая времени, начала рассыпаться на песок.

Зизи, воплощение медленной, неумолимой силы, был поражён противоположным — время вокруг него ускорилось в тысячи раз. За секунду он пережил тысячелетия эрозии и превратился в груду обычной глины.

Плакальщица попыталась издать свою песнь, но звук, покидая её гортань, старел и умирал, не долетев ни до чьих ушей. Она задохнулась тишиной собственного голоса.

Паук-Кузнец пытался сплести защиту, но металл, который он создавал, мгновенно ржавел и крошился, как будто пролежал в земле века.

Тенепряд, мастер обмана, оказался бессилен перед безжалостной правдой времени. Его иллюзии старели и умирали быстрее, чем он их создавал, обнажая жалкую, дрожащую сущность, которую Король стёр одним взглядом.

За несколько беззвучных минут пятеро из «Боли Тринадцати» перестали существовать. Безмолвный Король стоял среди праха своих бывших соратников, его задача была выполнена. Баланс, как он его понимал, был восстановлен.

И тогда из-за спины раздался голос.

—Удобно.

Безмолвный Король медленно обернулся. На краю утёса стоял Штрих. Его шерсть казалась чернее ночи, а глаза горели холодным зелёным пламенем пустоты.

— Ты убрал мусор за меня, — сказал Штрих без эмоций. — Но баланс — это слабость. Мир не заслуживает баланса. Он заслуживает чистки.

Безмолвный Король не видел в нём угрозы. Он был богом времени, а перед ним стояло лишь смертное существо. Он поднял руку, чтобы стереть и его.

Но Штрих не стал атаковать. Он подчинился. Он позволил магии времени обрушиться на себя. Он чувствовал, как его клетки стареют, как воспоминания тускнеют. Но в его сердце не было ничего, что можно было бы уничтожить — ни любви, ни страха, ни надежды. Был только голый, холодный расчет.

И он рассчитал всё. Магия времени, как и любая другая сила, имела свой ритм, свою частоту. А его собственная пустота, выжженная Бездной и закалённая горем, была идеальным резонатором.

Когда волна времени достигла пика, Штрих не сопротивлялся ей. Он сконцентрировал её. Всю ту невероятную мощь, что стёрла пятерых Повелителей Боли, он пропустил через себя и, как линза, направил обратно в одного-единственного существа — в Безмолвного Короля.

Король, никогда не знавший ни страха, ни удивления, сделал шаг назад. Его собственное оружие, усиленное и отражённое пустотой Штриха, обрушилось на него. Его доспехи из застывшего времени треснули. Он пытался поглотить эту энергию, но её было слишком много. Он был стражем времени, но не его господином.

С оглушительным хлопком, похожим на бой миллиона часов одновременно, Безмолвный Король рассыпался. Не в пыль, а в миг. Одна секунда, растянутая, разорванная и развеянная по ветру.

Штрих стоял один на утёсе. Он был жив. Он победил. И теперь он был единственным, кто держал в руках силу, способную уничтожить саму «Боль Тринадцати».

И он использовал её. Но не на оставшихся слугах Тёмной Крови.

Он спустился с утёса и направился к первому же городу, который ещё держал знамя Каэлена. Он не предъявлял ультиматумов. Он не требовал капитуляции. Он просто вошёл в него.

И начал уничтожать.

Это не была битва. Это было методичное, пошаговое стирание. Его движения были экономичны и смертоносны. Он не тратил энергию на яркие всплески магии. Он использовал то, чему научился: один точный удар, одно верное решение. Только теперь масштаб был иным. Его «ударом» могла стать несущая стена городской стены, обрушенная в нужном месте. Его «решением» — отравление главного колодца, вызывающее не смерть, а безумие.

Он шёл от поселения к поселению, от города к городу, и оставлял после себя лишь руины и тишину. Он стал живым воплощением той Порчи, которую они когда-то победили. Он был Ржавчиной, которая пожирала не металл, а саму надежду.

Слухи о «Кровавом Призраке», уничтожающем свои же земли, достигли Каэлена. Ослабленный, но всё ещё живой король, собрав последних верных ему командиров, вышел ему навстречу. Они встретились в долине, где когда-то тренировались «Призраки Рассвета».

Каэлен был бледен, но его взгляд был твёрд.

—Штрих… Остановись. Это не путь. Это не то, ради чего мы сражались.

Штрих смотрел на него без ненависти. Смотрел, как смотрят на пустое место.

—Вы сражались за иллюзию, — его голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. — Ваш порядок, ваша справедливость… это всего лишь более сложная форма хаоса. Я предлагаю простое решение. Ничего. Не будет городов — не будет тирании. Не будет людей — не будет боли.

— Ты стал хуже, чем они, — прошептал Каэлен, сжимая свой меч.

— Нет, — ответил Штрих. — Я стал логичным завершением.

Бой был коротким. Каэлен, истощённый физически и морально, был лишь тенью себя прежнего. Штрих не испытывал к нему ни злобы, ни жалости. Он видел лишь препятствие.

Он парировал удар Каэлена, отбросил его меч в сторону и, не меняя выражения лица, нанёс свой единственный удар. Тот самый, идеальный, быстрый и безошибочный.

Клинок вошёл в сердце Ледяного Короля.

Каэлен рухнул на колени, глядя на Штриха с непониманием, а не со страхом.

—Зачем… — выдохнул он.

— Чтобы закончить, — просто сказал Штрих и вытащил клинок.

Он оставил тела Каэлена и его последних соратников лежать в долине. Он повернулся и пошёл прочь. На север. К Шпилю Скорби. К оставшимся членам «Боли Тринадцати».

Война изменилась. Не было больше сторон добра и зла, порядка и хаоса. Была лишь Ржавчина, идущая сквозь мир, чтобы очистить его дотла. И в сердце этой Ржавчины билась одинокая, выжженная пустота, когда-то бывшая сиротой по имени Штрих.

Глава 7. Искупление Пустоты

Шпиль Скорби. Место, где начинался конец. Штрих вошёл в его безмолвные черные залы, и его шаги эхом отдавались в пустоте. Он не скрывался. Он шёл как равный. Как победитель.

В сердце Шпиля, в зале, где потолок был усыпан мёртвыми звёздами, его ждал он. Мал'Катор.

Он не был гигантом или чудовищем. Он был стар, невероятно стар. Его тело, похожее на высохший корень, было облачено в простые чёрные robes. Но его глаза... в них плясали целые галактики, рождались и умирали вселенные. Он был источником. Первым. Тем, кто изобрёл Боль.

— Я наблюдал за тобой, дитя Пустоты, — голос Мал'Катора был тихим, но он заполнил собой всё пространство, будто сама реальность говорила с Штрихом. — Ты был самым совершенным нашим творением, даже не зная об этом. Ты не просто убивал. Ты нёс очищение. Ты доказал, что хрупкие узы их мира — любовь, долг, память — ведут лишь к страданию. Ты показал им истину Небытия.

Мал'Катор простёр руку, и между ними возникло сияние — тёмное, холодное, но бесконечно могущественное.

—Ты уничтожил моих непутёвых детей. Даже Безмолвного Короля, моего древнего стража. Ты сильнее их. Сильнее всех. Прими это. Стань новым фундаментом этого мира. Последним из Тринадцати. Владыкой Тишины.

Штрих стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. Внутри не было ни гордости, ни страха. Был только финальный расчет. План, который он вынашивал с той самой ночи, когда погиб его отряд. План, для которого ему пришлось стать монстром. План, который требовал, чтобы все — и друг, и враг — видели в нём лишь орудие разрушения.

Он медленно подошёл к сиянию. Мал'Катор смотрел на него с одобрением, с ожиданием нового, идеального партнёра.

И Штрих заговорил. Его голос впервые за долгое время был не холодным, а... уставшим.

—Я не дитя Пустоты, Мал'Катор. Я был ею. Но даже в самой глубокой пустоте есть эхо. Эхо смеха Гарта. Эхо мудрости Эйвинда. Эхо долга Лианны. Эхо... надежды Каэлена.

Глаза Мал'Катора, полные звёзд, сузились.

—Что?

— Вы думали, я искал силу, чтобы уничтожить вас? — Штрих покачал головой. — Я искал вас. Вашу сущность. Ваше сердце. Я изучал архивы. Я позволил Бездне выжечь во мне всё, чтобы понять природу вашей магии. Я убивал, чтобы подобраться ближе. Чтобы вы все, последние из Тринадцати, собрались здесь, у источника вашей силы.

Он посмотрел на тёмное сияние.

—Эта сила... она не создаёт. Она лишь перемалывает и перераспределяет. Жизнь, которую вы забрали у мира... она всё ещё здесь. В вас. Запертая, как в сосуде.

Ужас, древний и незнакомый, медленно проступил в глазах Мал'Катора. Он понял.

—Ты... не чтобы присоединиться...

— Чтобы заплатить по счету, — тихо сказал Штрих.

И он шагнул в сияние.

Но не чтобы принять его. Чтобы стать фитилем.

Он разомкнул ту самую ледяную стену внутри себя, что держал все эти месяцы. И выпустил наружу всё, что в нём было. Не ярость. Не ненависть. А память. Боль утрат. Любовь к своим товарищам. Отчаяние Каэлена. Ярость Рыжего Шрама. Надежду каждого простого жителя, погибшего в этой войне. Всю ту «хрупкую» эмоциональную энергию, которую презирал Мал'Катор.

Она ворвалась в тёмную силу, как антитело в вирус. Возник диссонанс. Реальность вокруг них затрещала.

— НЕТ! — закричал Мал'Катор, впервые за тысячелетия ощутив страх. — ТЫ УНИЧТОЖИШЬ ВСЁ!

— Нет, — сказал Штрих, и его тело начало светиться изнутри, трескаясь по швам. — Я всё верну.

Это был взрыв. Но не огня и света, а чистой, белой тишины. Волна энергии жизни, так долго томившейся в плену у Тёмной Крови, хлынула наружу, сметая чёрный камень Шпиля Скорби в пыль.

Волна прокатилась по всему миру.

На пепелище Серебряного Ручья, из высохшей земли начали пробиваться зелёные ростки. В руинах Цитадели, солдаты, обращённые в пепел Жнецом, открывали глаза, кашляя пылью, ошеломлённые и живые. В долине, где пал Каэлен, Ледяной Король сделал первый прерывистый вдох, его рука инстинктивно потянулась к затянувшейся ране на груди.

Эйвинд, Гарт, Тень, Лианна... все, чьи жизни и души были поглощены «Болью Тринадцати», обрели форму. Они стояли среди цветущих полей, что мгновенно покрыли выжженные земли, не понимая, что произошло, но чувствуя странный, всеобъемлющий покой.

Цена была одной-единственной.

Когда волна отступила, на месте Шпиля Скорби зияла лишь гладкая, зелёная равнина. Не было ни Мал'Катора, ни его чёрной силы. Не было и Штриха.

Он отдал всё. Свою жизнь, свою душу, самую свою сущность. Он использовал обман как оружие, тьму как прикрытие, а свою собственную пустоту — как сосуд для света. Он стал величайшим тираном в истории, чтобы в один миг стать величайшим спасителем.

Он не оставил после себя тела. Лишь легенду. О сироте с шерстью цвета крови, который нёс миру смерть, чтобы в конце принести ему жизнь. И в том месте, где он совершил свою последнюю жертву, рос один-единственный, невиданный ранее цветок. Его лепестки были цвета запёкшейся крови, а в сердцевине горел крошечный, неугасимый зелёный огонёк.

Мир был спасён. Война окончена. И тишина, что воцарилась после, была на этот раз не предвестником ужаса, а тишиной мира. Мира, купленного ценой одного-единственного, самого страшного и самого святого обмана.

Глава 8. Истории из мира, что живёт

Прошли годы. Шрамы на земле затянулись зеленью, а шрамы в душах — мирными днями. Легенду о Кровавом Призраке, спасшем всех ценою себя, рассказывали у костров, но для тех, кто знал его лично, это была не легенда. Это была большая, но не горькая память.

1. Рыбалка для Короля

Каэлен, оставивший титул ради спокойной жизни в маленьком домике у озера, как всегда, терпел фиаско. Он сидел на старом пне с удочкой, его некогда ледяной взгляд был сосредоточен на поплавке с редким для него выражением — лёгким раздражением.

Белая Бестия, его верный белый тигр, лежала рядом и скулила, глядя на пустое ведро.

Из-за спины раздался смех. Это был Рыжий Шрам, теперь просто старый, умудрённый опытом Рыжик, с сединой на морде и спокойными глазами.

—Ну что, Ледяное Сердце? Опять вода мёрзнет от твоего могучего взгляда, а рыба уплывает?

— Она не клюёт, — с достоинством ответил Каэлен.

—Потому что ты сидишь, как статуя, — Рыжик плюхнулся рядом, достав свою, наскоро сколоченную удочку. — Рыба чувствует напряжение. Расслабься. Вдохни запах сосен, послушай, как стрекозы жужжат.

— Я пытаюсь сосредоточиться на тактике.

—Тактика? — Рыжик фыркнул. — Это рыбалка, а не штурм цитадели. Смотри.

Он забросил удочку небрежным, привычным движением. Почти сразу поплавок клюнул. Через минуту Рыжик вытащил увесистого карпа и с торжествующим видом шлёпнул им о землю.

— Видишь? Всё гениальное — просто.

Каэлен вздохнул и отложил свою идеальную,дорогую удочку.

—Ладно. Учи.

И странное зрелище открылось бы постороннему глазу: бывший Ледяной Король и бывший вождь Ржавчины, сидя на пне, ожесточённо спорили о том, какая наживка лучше — хлеб или червяк. Белая Бестия, наконец, получив свою долю от улова Рыжика, довольно мурлыкала.

2. Секретное оружие Тени

В трактире «Отдохнувший Призрак», которым теперь владел Гарт, царил вечерний шум. За одним столом сидели Тень и Эйвинд. Тень, как всегда, была воплощением невозмутимости, а Эйвинд с лёгкой ухмылкой наблюдал за ней.

— Спорим на золотую, ты не сможешь рассмешить старую миссис Мэри? — вдруг сказал Эйвинд, кивнув на хмурую старушку, которая ворчала на свой суп.

Тень даже бровью не повела. Она молча наблюдала за старушкой несколько минут, отмечая, как та ворчит на каждого пролетающую муху. Потом Тень незаметно бросила на пол крошечный, идеально отполированный камешек, как раз на пути миссис Мэри.

Старушка, бормоча что-то о нерадивой уборке, наклонилась, чтобы поднять его. В этот момент Тень, не меняя выражения лица, легчайшим движением пальца щёлкнула по ложке соседа миссис Мэри. Ложка, описав дугу, упала ей прямо на макушку с глухим «бумсом».

В трактире на секунду воцарилась тишина, а затем раздался оглушительный хохот. Даже вечно хмурый Гарт за столом уронил кружку. А миссис Мэри, сначала опешив, вдруг сама фыркнула, а потом и рассмеялась — старым, дребезжащим, но искренним смехом.

Эйвинд молча достал золотую монету и протянул её Тени. Та взяла её, и в уголке её глаза дрогнула едва заметная морщинка — самое близкое к улыбке, что кто-либо когда-либо видел.

3. Урок гостеприимства

Молодой тигр, сын одного из бывших Белых Тигров, пришёл в деревню к Рыжику за советом. Он застал старого мятежника в саду, где тот что-то яростно высаживал.

— Господин Шрам, — начал юнец. — Мне нужен совет, как вести переговоры с соседней деревней...

— Подожди советовать, — перебил его Рыжик, протягивая ему вторую лопату. — Сначала помоги старику картошку посадить. Лучшие мысли приходят, когда руки в земле.

Они копали молча. Потом Рыжик начал рассказывать байки о своих похождениях в Поясе Ржавчины — не героические, а смешные, о том, как он проваливался в грязь или как его чуть не унесло ветром с высокой башни. Юнец смеялся до слёз.

Когда работа была закончена и они пили чай на крыльце, юноша спросил:

—Так что же мне сказать старейшинам той деревни?

Рыжик хмыкнул.

—А ты ничего не говори. Привези им мешок этой картошки. Скажи: «От наших полей к вашим». Увидишь, всё само решится. Люди быстрее сердца открывают, когда живот полный.

Юноша ушёл, озадаченный, но просветлённый. Рыжик смотрел ему вслед и улыбался. Он научился сеять не только картошку.

4. Цветок у озера

Каэлен часто приходил на то самое место, где вырос алый цветок с зелёным сердцем. Он просто сидел рядом, глядя на воду. Иногда он приносил с собой самые красивые камни, которые находил, и выкладывал их вокруг цветка в виде незамысловатого узора.

Однажды он пришёл и увидел, что кто-то уже был там. Возле цветка лежала идеально отполированная, странной формы железка — обломок старого клинка, превращённый временем и вниманием в нечто вроде абстрактной скульптуры. Он понял — это была Тень.

Он оставил свой камень рядом с её железкой.

На следующий день там лежал засушенный, но удивительно яркий цветок, подложенный, очевидно, Фрейей. Потом появилась резная деревянная фигурка неуклюжего медвежонка — работа Гарта.

Вскоре это место превратилось в тихий, немой мемориал. Без имён, без громких слов. Просто маленькие, простые дары от тех, кто помнил. Это было их спасибо. Их прощание. Их способ сказать, что он, в конце концов, не был один. И что его жертва принесла не просто жизнь, а возможность для таких вот тихих, мирных моментов.

Мир больше не нуждался в героях. Он нуждался в садоводах, рыбаках и рассказчиках. И они, наконец, смогли ими стать.

Эпилог. Цена тишины

С тех пор прошло много зим. Руины Цитадели так и остались руинами — не как символ поражения, а как немой памятник цене, которую заплатили за мир. Ветер и дожди сгладили острые грани обломков, и теперь на них густо растёт дикий виноград, а в тенистых провалах бывших тронных залов смех детей эхом отзывался там, где когда-то слышался лишь лязг стали. Легенду о Кровавом Призраке, последнем из «Призраков», рассказывали у костров в десятках версий. На севере его кляли как мстительного духа, на юре почитали как святого искупителя, принесшего себя в жертву. Но для тех, кто знал его — не легенду, а живого тигра с шерстью цвета заката и взглядом, полным незаживающей боли, — он навсегда оставался просто Штрихом. Без титулов. Без эпитетов.

И самый главный, нерукотворный памятник ему стоял не из камня и не из бронзы. Он был разбросан по всему миру: в мирном дыме над крышами возрождённых деревень, в спокойных лицах бывших врагов, деливших хлеб за одним столом, в тихом шелесте листвы в лесах, где больше не пряталась смерть. Это была обычная, спокойная, лишённая героики жизнь. Жизнь, ради которой он, в конце концов, и совершил свою великую, чудовищную и прекрасную ложь, надев маску абсолютного зла, чтобы стать тайным сосудом для последней надежды.

И в этом новом мире, где тигры с белой и рыжей шерстью вместе возделывали поля, а бывшие убийцы и гвардейцы учились смешить старушек в трактирах, его жертва обрела свой окончательный, высший смысл. Не в песнях сказителей, не в летописях историков, а в простом, ежедневном чуде продолжения. В том, что у жизни появилось завтра. И в этой тишине, наполненной мирными звуками, больше не слышалось эха отчаянного рыка одинокого воина — лишь лёгкий, почти неуловимый шёпот благодарности.

От автора