Праздник крови

Дождь шёл третий день подряд. Не тот дождь, что смывает грязь, - а липкий, серый, будто небо плакало над землёй, которую уже не стоило спасать. Судья Альрик из Хартвелла стоял на холме в чёрном плаще с капюшоном, подбитым вороньим пером. Его лицо скрывала маска из полированного дуба - без рта, без глаз, только две узкие щели и вырез под нос. Такую маску носили только те, кто сам стал законом. Внизу, в долине, дымились руины деревни Эшвик. Огонь начался ещё вчера, когда солнце пряталось за тучами, а ветер дул с запада - прямо в сторону церкви. Судья приказал поджечь соломенные крыши с четырёх сторон: "Если еретик там - он выйдет. Если нет - значит, деревня виновна в укрывательстве" Теперь от Эшвика остались только обугленные балки, искажённые тени на стенах, да крики ворон, рвущих плоть из-под обломков. Рядом с судьёй стоял палач по прозвищу Молчун. Его топор висел на поясе, но лезвие было чистым. Сегодня он не рубил. Сегодня он только смотрел. "Ты думаешь, он сбежал?" - спросил один из гвардейцев, молодой, с ещё не загрубевшим голосом. Судья не ответил. Он медленно поднял руку и указал на центр деревни, где стоял обгоревший колодец. "Там" - сказал он наконец, голосом, будто скребущим по камню. - "Он прятался в колодце. В воде. Думал, огонь его не достанет." Гвардеец сглотнул. - "Но… воды в колодце нет уже год." "Значит, он знал" - сказал судья. - "Знал, что мы придём. Знал, что сожжём всё. И всё равно остался." Он спустился с холма, шагая по пеплу, будто по ковру. У колодца он остановился, наклонился и вытащил из-под обломка обгоревшую тряпку - когда-то это был пояс с вышитым глазом. Символ старой веры. Запрещённой. "Принесите мне его голову" - приказал судья. - "Даже если она обугленная. Даже если от неё осталась только челюсть." "Ваша милость…" - начал гвардеец. - "Мы обыскали всё. Тел не нашли. Ни одного." Судья медленно повернулся. Маска не выражала эмоций, но в воздухе повис страх.

- Ни одного?

- Ни одного, милорд.

Судья замолчал. Потом рассмеялся - тихо, сухо, как треск горящей балки.

- Значит, они ушли. Все. Оставили дом, скот, детей… и ушли.

- Но как? Мы окружили деревню с рассвета!

- Значит, знали заранее.

Он поднял взгляд на восток, где за лесом начинались болота. Там, где даже гвардия не осмеливалась ходить без благословения.

- Они не просто ушли... Они предупредили других.

Молчун шагнул вперёд и положил руку на рукоять топора. Не в угрозе. В ожидании. Судья кивнул.

- Пусть будет так. Пусть бегут. Пусть прячутся.

Он повернулся к гвардии.

- Готовьте город. Через неделю - Праздник Крови. Десять казней. Без суда. Без милости.

- Но… за что, милорд?

- За молчание. За то, что видели - и не сказали. За то, что думали: "Пусть лучше сгорит чужой дом, чем мой". Он поднял обгоревший пояс над головой.

- Это не ересь. Это предательство. А предателей не судят. Их показывают.

Ветер подхватил пепел и разнёс его над долиной, будто пепел молился за мёртвых. А в лесу, за холмами, кто-то уже точил косу...

Рассвет в Хартвелле наступал не с пением петухов, а с лязга цепей. Томас проснулся от этого звука - глухого, металлического, будто кто-то тащил ржавый якорь по камням. Он не испугался. Он привык. Цепи звенели каждое утро: сначала у тюрьмы, потом у ратуши, потом у церкви Святого Кадока. Так город напоминал себе, что жив. Он встал с соломенной постели, натянул грубую рубаху и босиком прошёл через крошечную комнату к очагу. В доме пахло дымом, луком и старой шерстью - запахами, которые не выветривались даже летом. Мать ещё спала, свернувшись калачиком. Томас старался не шуметь. Она работала до поздней ночи - стирала бельё у купцов с рыночной улицы, и каждая лишняя минута сна была для неё как монета. Он раздул угли, подбросил щепок, налил в котёлок воды из кувшина и бросил туда остатки вчерашнего хлеба, немного сушёной капусты и щепотку соли. Похлёбка получалась жидкой, но тёплой. Этого было достаточно. Пока еда грелась, Томас выглянул в окно. Улица была пуста, кроме старого Гарри, который уже толкал свою тележку с углём. Его лицо, изборождённое шрамами от оспы, напоминало высохшую тыкву. Он кивнул мальчику - не улыбнулся, просто кивнул. Томас ответил тем же. Он вернулся к очагу, сел на низкий табурет и стал смотреть, как пар поднимается над котелком. В голове крутилась одна фраза, которую он услышал вчера от Джека, сына мясника: "Через три дня будет Праздник Крови. Там будут казнить десятерых! Говорят, даже палач в новом плаще!" Томас не знал, что такое "Праздник Крови". Он слышал о казнях, конечно. Кто в Хартвелле не слышал? Но "праздник"… Это слово звучало странно. Праздник - это когда пекут пироги, когда играют на дудке, когда дети бегают с факелами. А не когда рубят головы. Но Джек был уверен. И другие мальчишки тоже. Они шептались на рынке, как будто знали что-то важное. Даже девочки из ткацкой улицы перестали дразнить их и смотрели в сторону ратуши с каким-то новым, тревожным блеском в глазах. Когда похлёбка закипела, Томас разлил её по двум деревянным мискам. Одну поставил на стол, другую - рядом с матерью.

- Мам? - тихо позвал он.

Она открыла глаза, моргнула.

- Уже утро?

- Почти день.

Она села, потёрла виски и взяла ложку.

- Спасибо, Том.

Они ели молча. За окном зазвенели колокола - не церковные, а городские. Значит, открыли ворота.

- Сегодня пойдёшь на рынок? - спросила мать.

- Может быть.

Она посмотрела на него. Не строго, но внимательно.

- Не слушай мальчишек. Особенно сына мясника. Он болтает, как трещотка на ветру.

- Они говорят, что будет Праздник Крови.

Мать замерла. Ложка остановилась в воздухе.

- Кто тебе это сказал?

- Все говорят.

Она медленно опустила ложку.

- Том… тебе не стоит ходить на площадь в эти дни.

- Почему?

- Потому что… - она запнулась, будто искала слова, которые не напугают. - Потому что праздник - не для детей.

- Но все пойдут!

- Именно поэтому.

Она встала, подошла к сундуку и достала чистую рубаху.

- Надень это. И не ходи дальше пекарни. Обещай.

Томас кивнул, но не потому, что собирался слушаться. А потому что знал: если он скажет "да", она успокоится. А он всё равно пойдёт.

Город просыпался медленно. Томас шёл по узкой улочке, мимо домов с покосившимися крышами. На перекрёстке стояла старая Мэгги, торговка яйцами, и ругалась с мельником из-за цены на муку. У колодца две женщины стирали бельё, перешёптываясь. Над всем этим висел запах дыма, свежего хлеба и чего-то гнилого - то ли рыбы, то ли старой крови. Он дошёл до рыночной площади. Здесь было шумнее. Торговцы расставляли лотки, дети носились между ног взрослых, собаки рылись в отбросах. Первым, кого он увидел, был Джек. Тот стоял у лавки своего отца, держа в руках кусок свиной печени и что-то объяснял группе мальчишек.

- …и говорят, что судья сам выберет, кого казнить! Просто выйдет на балкон и укажет пальцем!

- А если укажет на тебя? - засмеялся кто-то.

- Я убегу! - парировал Джек.

Томас подошёл ближе.

- Что за праздник? - спросил он.

Джек обернулся, ухмыльнулся.

- Томас! Ты же не верил!

- Я не верил в плащ палача. А в праздник - верю.

- Умный мальчик! - Джек подмигнул. - Слушай, мой отец слышал от стражника: десять человек будут стоять на эшафоте. Все - за молчание.

- За что?

- За то, что не донесли на еретиков. Из той деревни… как её… Эшвик.

Томас нахмурился. Он слышал об Эшвике. Говорили, что там сожгли всех. Даже кошек. Даже рыб.

- Но ведь там никого не нашли - сказал он.

- Вот именно! - воскликнул Джек. - Значит, кто-то знал и молчал. А судья не терпит молчания.

- А почему это праздник?

- Потому что будет музыка! И вино! И даже фокусник из Лондона! Говорят, после казней устроят пир!

- Кто устроит?

- Сам судья!

Томас не поверил. Судья Альрик - имя, от которого вздрагивали даже взрослые - устраивает пир?

- Ты врёшь! - сказал он тихо.

- Клянусь святым Кадоком! - Джек положил руку на сердце. - Мой отец видел приказ на ратушной доске. "Праздник Крови. В ознаменование торжества справедливости".

Томас задумался.

- А можно просто смотреть?

- Конечно! Все будут смотреть!

- А если… если кто-то из зрителей начнёт плакать?

Джек пожал плечами.

- Тогда его посадят рядом с осуждёнными.

Томас отошёл.

Он прошёл дальше, мимо лавки ткачихи, мимо кузницы, где уже звенел молот. У фонтана сидел старый Уилл, бывший солдат, и готовил верёвки.

- Добрый день, Уилл - сказал Томас.

- А? Что тебе?

- Вы слышали про Праздник Крови?

Уилл перестал возиться с верёвкой. Посмотрел на мальчика долгим, усталым взглядом.

- Да, слышал.

- Это правда?

- Правда ли что? Что будут казнить? Да. Что это праздник? Нет.

- Но все говорят…

- Люди любят называть ужас красивыми словами. Чтобы не бояться.

- А вы пойдёте?

- Нет.

- Почему?

- Потому что я уже видел, как рубят головы. И знаю: после этого не хочется ни петь, ни плясать. Только молчать.

Томас кивнул.

- А… а вы знаете, за что казнят?

- За то, что не сказали правду. Или за то, что сказали не ту. В этом городе - одно и то же.

Он вернул взгляд к верёвке.

- Иди домой, мальчик.

Томас пошёл дальше. На углу у церкви стояла монахиня в сером одеянии. Она раздавала хлеб бедным. Томас подошёл.

- Сестра… Вы знаете про Праздник Крови?

Она посмотрела на него. Её глаза были тихие, как вода в колодце.

- Мы молимся, чтобы Господь смягчил сердце судьи.

- Но ведь это грех - убивать?

- Всё зависит от намерения, дитя.

- А если намерение - устрашить?

Она не ответила. Просто дала ему кусок хлеба и отвернулась.

К полудню площадь заполнилась. Торговцы кричали, дети смеялись, где-то играла дудка. Но под этим шумом чувствовалось напряжение - как перед грозой. Люди чаще оглядывались на ратушу. На её балконе уже возводили деревянный помост. Рабочие молча вбивали гвозди. Томас сел на край фонтана и стал смотреть. Он заметил, как двое стражников вели женщину в сером платье. Она не сопротивлялась. Просто шла, опустив голову. У ратуши её втолкнули внутрь.

- Кто это? - спросил он у проходившего мимо старика.

- Марта из Эшвика - прошептал тот. - Её нашли в лесу. Сказала, что бежала. Но не сказала - с кем.

- Её казнят?

- Возможно. Если не заговорит.

Томас почувствовал, как у него сжалось горло. Он вспомнил мать. Её слова: "Тебе не стоит ходить на площадь". Но он уже здесь. И не может оторваться. К вечеру на площади зажгли факелы. Рабочие закончили помост. Теперь он стоял, как чёрный зуб на фоне заката. Томас пошёл домой. Дома мать уже ждала. Она не спрашивала, где он был. Просто сказала: "Ешь." Он сел за стол.

- Мам… а если бы ты знала, что кто-то невиновен… но молчала бы - тебя бы казнили?

Она замерла.

- Почему ты спрашиваешь?

- Просто…

Она подошла, опустилась на колени перед ним и взяла его за плечи.

- Слушай меня, Том. В этом городе есть два закона. Один - на бумаге. Другой - в сердце судьи. И второй всегда сильнее.

- Но ведь есть Бог…

- Бог молчит, сынок. А судья - нет.

Она встала и пошла к окну.

- Завтра не ходи на площадь.

- А послезавтра?

Она не ответила, но ответ был и так ясен.

Судья Альрик не спал. Он редко спал больше трёх часов. Сон, по его убеждению, был формой слабости - той же, что и милосердие, сострадание, сомнение. А он давно отказался от всего, что делало человека человеком. Его покои в ратуше были просты: каменный пол, узкая кровать, стол из дуба, на котором лежали только три вещи - перо, чернильница и список имён. Десять имён. Он подошёл к окну. За стеклом - город. Хартвелл. Его город. Город, который он выковал из страха, как кузнец - меч из железа. Сегодня - за два дня до Праздника Крови - город просыпался иначе. Не с лязга цепей, а с грохота бочек и стука молотков. Альрик надел чёрную мантию, но не маску. Маску он надевал только тогда, когда вершил суд. Сегодня он - не судья. Сегодня он - архитектор праздника. Он спустился по винтовой лестнице в зал заседаний. Там уже ждали: староста рынка, пекарь Гилберт, винодел из южного предместья и капитан гвардии.

- Ваша милость - поклонился староста. - Всё идёт по приказу.

- Покажи.

Староста развернул пергамент - план площади.

- Эшафот - здесь, у ратуши. Достаточно высок, чтобы видели даже с задних рядов. Справа - скамьи для духовенства и знати. Слева - для горожан. Перед эшафотом - помост для музыкантов.

- А для палача?

- Отдельная платформа. С тенью. Он не любит солнца.

Альрик кивнул.

- Пироги?

Пекарь Гилберт шагнул вперёд. Он дрожал.

- Двадцать больших пирогов, милорд. С мясом, с капустой, с яблоками. И сотня малых - для детей.

- Сладкие?

- Да, милорд. С мёдом.

- Хорошо. Пусть дети запомнят вкус праздника.

- А… вино? - спросил винодел.

- Сколько бочек?

- Двенадцать. Из лучших.

- Достаточно. Пусть пьют. Пусть поют. Конечно, пусть забудут, зачем пришли!

Капитан гвардии кашлянул.

- Ваша милость… разрешите вопрос.

- Говори.

- Люди… волнуются. Говорят, что слишком много осуждённых. Что десять - это…

- Что?

- …много для одного дня.

Альрик посмотрел на него. Не злобно. Скорее - с жалостью.

- Ты служишь мне сколько лет?

- Одиннадцать, милорд.

- И за эти одиннадцать ты так и не понял: справедливость не измеряется в количестве. Она измеряется в последствиях.

Он подошёл к окну.

- Когда сожгли Эшвик, там не было тел. Ни одного. Значит, кто-то предупредил. Кто-то знал. А кто знал - молчал. А кто молчал - виновен.

- Но… может, они просто боялись?

- Страх - тоже выбор.

Он повернулся.

- Если сегодня простишь одного - завтра придут двое. Если сегодня промолчишь - завтра промолчат все. А когда все молчат… город умирает.

Он указал на площадь.

- Поэтому мы устроим праздник. Не для мёртвых. Для живых. Чтобы они увидели: кровь - это не конец. Это начало.

Капитан опустил голову.

- Да, милорд.

- Расходитесь. И помните: завтра - последняя проверка. Всё должно быть идеально.

Альрик вышел на балкон. Внизу кипела работа. Плотники доколачивали последние доски эшафота. Их молотки стучали в ритме, почти как церковные колокола. Рабочие не разговаривали. Они знали: каждый гвоздь - часть судьбы. У края площади женщины развешивали гирлянды из сушёных цветов - васильков, ромашек, даже роз. Цветы были высушенные, но всё равно яркие. Красные, жёлтые, белые.

- Кто разрешил белые? - спросил Альрик у проходившего мимо стражника.

- Это… для невинных, милорд.

- Нет невинных. Уберите.

Стражник побледнел и побежал выполнять приказ. Альрик спустился на площадь. Люди замерли. Даже дети перестали бегать. Он шёл медленно, как будто освящал землю. У лотка с пирогами стояла девочка лет пяти. Она держала в руках маленький пирожок и смотрела на него с открытым ртом. Альрик остановился.

- Как тебя зовут?

- Элли, милорд.

- Ты знаешь, что будет послезавтра?

- Праздник! - радостно сказала она.

- А что на празднике?

- Пироги! И музыка! И… и…

Она запнулась, глядя на мать, которая стояла за лотком, бледная как мел.

- И справедливость - тихо подсказала мать.

- Да - сказал Альрик. - Справедливость.

Он протянул руку. Девочка испугалась, но не отпрянула. Он взял пирожок из её руки, откусил - и вернул.

-Сладкий. Хорошо. Пусть будет сладким.

Он пошёл дальше. У фонтана стоял фокусник. Он жонглировал ножами. Три ножа - чёрные, с серебряными рукоятями.

- Ты из Лондона? - спросил Альрик.

- Да, милорд.

- Что покажешь на празднике?

- Исчезновение.

- Кого?

Фокусник улыбнулся.

- Того, кого укажет публика.

- А если укажет на тебя?

- Тогда я исчезну навсегда.

Альрик кивнул.

- Хорошо. Но помни: в этом городе исчезают не по волшебству. А по приговору. Он подошёл к эшафоту. Дерево было свежее, ещё пахло смолой. На краю платформы уже лежал топор палача. Лезвие отполировано до блеска.

- Где Молчун? - спросил он.

- В часовне, милорд.

- Пусть придёт.

Через десять минут палач появился. Он был высокий, широкоплечий, в простой серой рубахе. Лицо - без выражения. Глаза - как у волка, что давно перестал бояться людей.

- Ты готов? - спросил Альрик.

Молчун кивнул.

- Десять ударов. Десять жизней.

- Это не жизни - сказал Альрик. - Это уроки.

Он поднялся на эшафот.

С высоты город выглядел иначе. Не как хаос, а как механизм. Каждый дом - шестерёнка. Каждая улица - ось. И только его воля - пружина, что заставляет всё двигаться.

- Ты когда-нибудь сожалел? - вдруг спросил он.

Молчун молчал.

- Я не прошу слова. Я прошу правду.

Палач посмотрел на топор.

- Сожаление - для тех, кто думает, что может изменить прошлое.

- А ты?

- Я рублю то, что стоит передо мной. Больше ничего.

Альрик усмехнулся.

- Именно поэтому ты - мой палач.

К полудню прибыли бочки с вином. Их выкатили прямо на площадь и поставили в ряд. На каждой - печать судьи. Люди начали собираться. Не толпой - осторожно, поодиночке. Старухи с корзинками, подмастерья с рынка, даже монахи из монастыря Святого Кадока. Они смотрели на эшафот. На бочки. На гирлянды. Никто не говорил о казнях. Все говорили о пирогах. Альрик наблюдал из окна ратуши. Он знал: они боятся. Но страх - не враг. Страх - учитель. Его взгляд упал на список имён.

К вечеру на площади зажгли факелы. Не для света. Для символа. Факелы горели красным - как кровь, как закат, как предупреждение. Альрик вышел на балкон в последний раз. Город затих. Он поднял руку.

- Завтра - последняя проверка - сказал он громко, чтобы слышали все. - Послезавтра - Праздник Крови.

Он сделал паузу.

- Приходите все. Даже те, кто боится. Особенно те, кто боится.

Он ушёл. За его спиной площадь наполнилась шёпотом. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то молился. Альрик вернулся в свои покои. Он сел за стол. Перед ним лежал новый пергамент. Он взял перо и начал писать проповедь для Праздника. Он писал долго. За окном звёзды зажглись одна за другой. А внизу, в гор оде, кто-то уже сбежал. Но Альрик не знал этого. Он верил, что страх вечный. Он ошибался...

Ночь опустилась на Хартвелл, как плащ вора. Город не спал. Не мог. Слишком много факелов ещё горело на площади, слишком много шёпота циркулировало между домами. Люди запирали двери, но не сердца. А в сердцах - бродило что-то новое. Не страх. Не покорность. Гнев. Джек стоял у задней стены тюрьмы. Он дрожал. Не от холода - от адреналина. В руке он держал ключ, украденный у отца. Тот хранил его в сундуке под мясными крюками - "на случай бунта", как говорил. Джек не знал, верил ли отец в бунт. Но сам он - верил. Он услышал, как Судья назвал его имя. Не вслух. Не при всех. Но он видел - в руках Альрика был список. И когда тот проходил мимо лавки, его взгляд задержался на Джеке дольше, чем нужно. "Он знает, что это я рассказывал детям про Праздник" - подумал Джек. И если он в списке… значит, завтра его посадят в клетку. А послезавтра - на эшафот. Он не хотел умирать за пирожки и слухи. Он хотел, чтобы праздник стал их оружием. Ключ скрипнул в замке. Дверь тюрьмы открылась без звука - будто сама помогала ему. Внутри пахло плесенью, потом и железом. Вдоль коридора - решётки. За ними - люди. Не преступники. Не еретики. Просто те, кто молчал не потому что боялся, а потому что не верил судье.

- Кто ты? - прохрипел голос из первой камеры.

- Джек. Сын мясника.

- Ты за решётку?

- Нет. Я вас выпускаю.

Тишина. Потом - скрежет цепей.

- Зачем?

- Потому что послезавтра у нас будет настоящий праздник.

Он начал открывать камеры. Одну за другой. Первой вышла Марта из Эшвика. Она шла, как будто несла невидимый крест. Лицо - измождённое, но глаза - горели.

- Ты знаешь, где они? - спросила она.

- Кто?

- Те, кто ушёл из Эшвика.

- Нет. Но если они живы - придут. Они придут - сказала она. - Они ждут знака.

- Завтра будет знак - ответил Джек.

Он открыл последнюю камеру. Там сидел старик в рваной рясе. Бывший священник. Его обвинили в том, что он отказался благословить сожжение Эшвика.

- Ты веришь в Бога? - спросил он Джека.

- Я верю в справедливость.

- Это одно и то же. Только справедливость - не в руках судьи.

- Тогда где она?

Старик встал.

- В руках тех, кто осмелится сказать "нет".

Тем временем, за городскими стенами, в лесу у болот, горел костёр. Вокруг него сидели двадцать человек. Все - из Эшвика. Все - босые, голодные, но живые. Их возглавлял Торвин - бывший кузнец. У него не было левой руки, отрезана стражей за неповиновение, но в правой он держал молот - не кузнечный, а боевой.

- Они готовят праздник - сказал один из беглецов. - Видели с холма: эшафот, вино, пироги…

- И десять столбов - добавил другой. - Для нас.

- Нет - сказал Торвин. - Для тех, кто молчал. Но мы не молчали. Мы ушли. А теперь - вернёмся.

- Как? Нас двадцать. У них - гвардия, палач, сам судья…

- У них - страх - перебил Торвин. - А у нас - правда.

Он встал.

- Сегодня ночью кто-то из города даст знак. Если дым пойдёт с площади - значит, тюрьма открыта. Если зазвонят колокола не вовремя - значит, началось.

- А если ничего не будет?

- Тогда мы придём всё равно. Пусть нас повесят. Но пусть весь Хартвелл увидит: мы не исчезли.

Женщина по имени Лира - мать троих детей, которые были казнены по приказу судьи - подняла косу.

- Я не хочу мстить - сказала она. - Я хочу, чтобы мой сын не умер зря.

- Он не умер зря - сказал Торвин. - Он стал искрой.

Он посмотрел на луну.

- Завтра - последний день страха.

В городе Джек вёл освобождённых по узким переулкам. Они не шли к воротам. Они шли в центр.

- Зачем обратно на площадь? - спросил кто-то.

- Потому что там оружие - ответил Джек.

- Какое оружие?

- То, что они сами приготовили.

Он имел в виду топор палача, ножи фокусника, молоты плотников, вилы у торговцев сена, даже деревянные шесты от гирлянд. Всё это лежало на площади. Готовое. Ждущее. Они спрятались в подвале таверны "Чёрный пёс". Хозяин - старый друг отца - молча принёс хлеб и воду.

- Ты со мной? - спросил Джек.

- Нет - ответил хозяин. - Но, я не выдам.

- Спасибо.

Марта сидела у стены, обхватив колени.

- Ты думаешь, они придут? - спросила она.

- Кто?

- Из Эшвика.

- Да. Они не оставят нас одних.

- А если судья узнает?

- Он узнает. Но слишком поздно.

Той же ночью, в часовне за ратушей, палач Молчун не спал. Он точил топор. Не потому что лезвие было тупым - оно сверкало, как ледяной клинок. Он точил, потому что ритуал успокаивал. Но сегодня рука дрожала. Он вспомнил мальчика у фонтана. Томаса. Тот смотрел на эшафот не с ужасом, а с вопросом. "Почему?" - читалось в его глазах. Молчун не знал ответа. Он рубил. Больше ничего. Но впервые за годы он почувствовал: рубить - не значит служить справедливости. Он встал и вышел. На площади было тихо. Только ветер шелестел гирляндами. И вдруг - дым. Тонкая струйка поднималась от тюрьмы. Молчун замер. Он знал: это не случайность. Кто-то освободил заключённых. Он не побежал к страже. Не закричал тревогу. Он просто вернулся в часовню… и спрятал топор под скамью.

К утру в городе начали ходить слухи. Стражники метались, как осы в разорённом улье. Судья Альрик вышел на балкон в полдень. Лицо - каменное.

- Найдите их - приказал он капитану. - Всех. Живыми или мёртвыми.

- А Праздник? - спросил тот.

- Праздник состоится. Даже если придётся казнить тени.

Но в его голосе впервые прозвучала не уверенность, а ярость. Он чувствовал: почва уходит из-под ног.

В лесу Торвин увидел дым. Беглецы поднялись. Они не бежали. Они шли. Медленно. Решительно. Каждый - с оружием. Каждый - с именем погибшего на устах. Лира несла косу. Торвин - молот. Остальные - всё, что нашли: топоры, ножи, обломки цепей.

- Мы не просим милости - сказал Торвин. - Мы приносим суд!

В городе Джек собрал десять человек.

- Сегодня ночью - сказал он - мы займём площадь. Не силой. Правдой.

- Как?

- Мы расскажем всем: судья лжёт. В Эшвике не было еретиков. Там были люди. И он сжёг их не за веру, а за молчание.

- А если нас убьют?

- Тогда нас убьют. Но праздник станет их гибелью.

Марта подняла руку.

- Я скажу первая. Я - из Эшвика. И я не молчала. Я выжила.

- А я - добавил бывший священник - благословлю не эшафот, а мятеж.

К вечеру город затаил дыхание. На площади уже стояли скамьи. Уже пахло пирогами. Уже настраивали дудки. Но вместо радости - напряжение. Люди переглядывались. Шептались. Кто-то принёс вилы. Кто-то - ножи. Даже дети перестали играть. Томас стоял у окна. Мать заперла дверь.

За городскими стенами, в сумерках, двадцать теней приближались к Хартвеллу. Впереди - Торвин. За ним - Лира с косой. В городе Джек смотрел на небо. Где-то в ратуше Судья Альрик писал новую проповедь. Но впервые за годы рука дрожала. Он чувствовал: Праздник начнётся не с казни. А с бунта, который прийдётся подавить любой ценой.

Рассвет над Хартвеллом был красным. Не от солнца. От факелов, которые горели всю ночь. Их не потушили. Не осмелились. Пламя плясало на ветру, будто предвкушая то, что должно было начаться на площади. Судья Альрик вышел из ратуши в полном облачении: чёрная мантия, высокий воротник, маска из полированного дуба. Сегодня он - закон. За ним шагали двадцать гвардейцев в стальных нагрудниках и с алебардами. Их лица были закрыты шлемами с узкими прорезями. Они шли молча, как статуи, оживающие только для убийства. Площадь уже заполнялась. Не так, как обычно. Не с шумом и смехом. Люди приходили молча, группами, с оружием под плащами. Женщины держали детей за руки, но взгляды их были не на пироги, а на эшафот. Мужчины стояли ближе к краю, где лежали вилы, косы, обломки телег. Даже монахи из монастыря Святого Кадока пришли - не с крестами, а с посохами. Альрик поднялся на балкон ратуши. Он оглядел толпу. Всё было по плану. Скамьи - на местах. Бочки с вином - раскупорены. Музыканты - на помосте. Пироги - на лотках. Но что-то было не так. Толпа не смотрела на него. Она смотрела за городские ворота. Альрик обернулся. И увидел их. Из-за холмов, из леса, из тумана - шли люди. Не бежали. Не кричали. Шли. Двадцать. Потом сорок. Потом сотня. Все - в рваной одежде, с оружием в руках. Впереди - кузнец Торвин с боевым молотом и женщина с косой, лезвие которой отсвечивало в утреннем свете, как месяц луны. Альрик не двинулся. Он знал: если он проявит страх, всё рухнет. Но если он сохранит контроль - кровь станет цементом нового порядка.

- Гвардия! - приказал он. - Закройте ворота!

Но было поздно. Беглецы уже входили в город. И за ними - другие. Крестьяне из окрестных деревень. Рабочие с мельниц. Даже стражники с окраин, бросившие посты. Толпа на площади расступилась. Не в страхе. В приветствии. Торвин остановился у подножия эшафота. Он поднял молот.

- Судья Альрик! - его голос прокатился над площадью, как гром. - Ты сжёг наш дом и назвал это справедливостью! Сегодня мы пришли не за местью.

Мы пришли вершить суд!

Альрик снял маску. Лицо его было спокойным. Холодным. Но в глазах - огонь.

- Вы пришли на праздник - сказал он. - Значит, примете участие.

Он хлопнул в ладоши. Из-за ратуши вывели десятерых. Связанных. В рваной одежде. Среди них - Джек, Марта, бывший священник. Толпа замерла.

- Вот они - сказал Альрик. - Те, кто нарушил закон. Те, кто выпустил преступников. Те, кто сеет смуту.

Сегодня они умрут.

А вы - станете свидетелями.

Он кивнул палачу. Молчун вышел на эшафот. Но не с топором. Пустыми руками.

- Где топор? - спросил Альрик.

- Я не рублю невинных - ответил Молчун. Впервые за десять лет он произнёс полную фразу. Альрик замер.

- Ты отрекаешься?

- Нет. Я отпускаю прошлое.

Он спустился с эшафота и встал рядом с Торвином. Толпа взорвалась. Гвардия подняла алебарды. Но толпа уже двигалась. Как река, прорвавшая плотину. Первым бросил камень мальчишка лет двенадцати. Потом - женщина с косой. Гвардейцы попятились. Один упал, сбитый вилами. Другой - схвачен за горло. Третий - бросил оружие и побежал. Альрик не двинулся. Он смотрел, как его мир рушится. Не от меча. От молчания, которое заговорило.

- Ты думал, что страх вечный - сказал Торвин, поднимаясь по ступеням ратуши. - Но страх живёт только до тех пор, пока люди верят, что одни.

Он встал перед Альриком.

- Ты сжёг Эшвик, чтобы никто не осмелился молчать.

Но мы заговорили все сразу.

Альрик усмехнулся.

- Убей меня - и станешь таким же, как я.

- Нет - сказал Торвин. - Я не буду судить. Я отдам суд народу.

Он повернулся к толпе.

- Что с ним делать?

Тишина. Потом - сотни голосов:

- Казнить!

- Сжечь!

- Повесить на его же эшафоте!

Альрик засмеялся.

- Видишь? Ничего не изменилось. Только палачи поменялись.

Торвин посмотрел на него. Потом - на толпу.

- Нет - сказал он. - Мы не будем казнить.

Толпа замерла.

- Почему?! - закричал кто-то.

- Потому что если мы убьём его - он победит. Он хочет, чтобы мы стали такими же. Но мы покажем: справедливость - не в крови.

Он подошёл к Альрику и сорвал с него мантию.

- Ты будешь жить.

Без власти. Без страха. Без маски. Ты будешь работать. Как простой человек. Ты будешь строить то, что сжёг. И каждый день ты будешь видеть тех, кого обидел.

Альрик побледнел.

- Смерть - милость. Ты даёшь мне ад.

- Именно - сказал Торвин.

Он повернулся к толпе.

- Кто за это?

Все закричали в один голос. Но в этом "да" не было радости. Только тяжёлая решимость.

Альрика сняли с балкона. Связали не верёвками - цепями. И повели к руинам Эшвика. Толпа не расходилась. Праздник продолжался. Но теперь - по-другому. Музыканты заиграли новую мелодию - не весёлую, а скорбную. Женщины раздавали пироги, но не с улыбками, а с молитвами. Вино лили не в кубки, а на землю - в память о погибших. Торвин поднялся на эшафот.

- Сегодня мы не празднуем казни, - сказал он. - Мы хороним страх.

- А завтра?

- Завтра мы начнём строить.

День клонился к вечеру. Город не вернулся к прежнему. Он переродился. Но боль осталась. И гнев. И страх - не исчез, а превратился в бдительность. В таверне "Чёрный пёс" собрались лидеры восстания.

- Что теперь? - спросил Джек.

- Нужен совет - сказал бывший священник. - Не один правитель. Много голосов.

- А если не согласятся?

- Тогда спорят. Не рубят.

- А если кто-то обманет?

- Тогда его судят. Но не один. Все.

Они молчали. Потом Лира сказала:

- А если… кто-то снова захочет устроить праздник?

Торвин посмотрел на окно.

- Тогда мы вспомним Альрика.

И не дадим ему родиться в другом.

Но в его голосе не было уверенности.

Тем временем, за городом, Альрика вели к руинам Эшвика. Цепи звенели. Как в тот первый день. Он шёл молча. Голова опущена. Но глаза - полные ярости. Он знал: его не убили не из милосердия. А чтобы мучить. И в этом он видел свою победу. Потому что милосердие - слабость. А слабость - начало нового страха. Когда они добрались до пепелища, его посадили у обгоревшего колодца. "Завтра начнёшь копать - сказал один из стражей. - Будешь строить новый дом. Для тех, кто потерял всё." Альрик кивнул. Но когда стражи ушли, он поднял голову. И улыбнулся. Потому что он видел: в глазах стражей - не справедливость. А жажда наказать. И эта жажда - та же самая, что и у него. Он знал: рано или поздно кто-то снова захочет устроить порядок. И снова начнёт с праздника крови. Потому что люди не меняются. Они только меняют маски.