Праздник Середины Зимы

Деревня просыпалась медленно, лениво, как будто ей и вправду некуда было торопиться.

Снег лежал мягко и ровно, будто за ночь его аккуратно пригладили ладонями. Он светился чистотой, нетронутой ни шагом, ни санями. Из труб тянулись тонкие струйки дыма. Они поднимались неспешно, растворяясь в светлом морозном воздухе. Где-то скрипнула дверь, где-то звякнуло ведро, и эти звуки не ломали тишину, а врастали в неё, становясь её частью.

Мороз стоял лёгкий и ясный. Такой, от которого воздух кажется прозрачным, а дыхание видно сразу. На окнах изб расцвели причудливые узоры. Изморозь легла тонко, словно кто-то осторожно дышал на стекло, раскрасив окна в причудливые рисунки. Где-то мороз нарисовал перья, где-то звёзды, а где-то целые города, в которых можно было заблудиться взглядом.

Под сапогами взрослых снег похрустывал размеренно, по-хозяйски. Мужики уже шли к хлевам, проверяли засовы, поправляли упряжь, останавливались на мгновение, чтобы выдохнуть паром и почесать затылок. Женщины носили воду от колодца, переговаривались негромко, словно боялись спугнуть сон у домов.

Дети ещё спали, уткнувшись носами в подушки, не зная, что утро уже здесь.

Лишь в одном окне теплился свет. Тёплый, живой, будто внутри избы кто-то держал маленькое солнце в ладонях. Там уже двигались тени, мелькали силуэты, шуршали шаги, и печь начинала вспоминать своё дело.

Над крышами сидели вороны, нахохлившись, и наблюдали за деревней как за старой знакомой. Лошадь фыркнула в стойле, струйки горячего дыхания из ноздрей вырвались густым паром, который тут же рассыпался в холоде.

Где-то на краю деревни заскрипел снег под шагами, медленно и упрямо.

День начинался.

И зима смотрела на это внимательно и спокойно, ничего не обещая и ничего не забирая.

Я проснулся, когда дом ещё не до конца решил, что утро уже пришло.

В избе было холодно. Не лютый мороз, но тот самый утренний холод, который забирается под полы и заставляет шевелиться быстрее. Печь, видно, совсем остыла, и от неё тянуло пустотой. Воздух был чистый, колкий, пахнул золой и старым деревом, чем-то знакомым и родным.

Под одеялом, правда, всё ещё держалось тепло. Овчина хранила его упрямо, как будто не хотела отпускать меня наружу. Я поворочался, поджал ноги и на мгновение позволил себе просто полежать, прислушиваясь, ловя редкие звуки пробуждающегося дома.

Где-то за стеной скрипнула половица. Вдали глухо стукнуло ведро. Дом жил своей тихой жизнью, не обращая внимания на мои сомнения, как и положено дому, который стоит здесь дольше, чем любая человеческая мысль.

Я приподнялся на локтях и огляделся.

Низкий потолок нависал, потемневшие брёвна были покрыты мелкими трещинами, словно прожитые годы проступили на дереве морщинами. В углу темнели иконы, а на окне мороз оставил затейливые узоры, будто кто-то ночью долго и старательно выводил их пальцем. Свет пробивался сквозь них ломано, рассыпаясь по стенам бледными бликами.

Я выдохнул, и пар сразу поднялся перед лицом, растворяясь медленно и неохотно.

Значит, наступило утро, и пора было заниматься делами, а дел сегодня хватало, как всегда.

Сестрёнка ещё сопела под одеялом, свернувшись калачиком. Родители, видно, давно были на ногах. Из-за стены доносился глухой стук и шорох — кто-то возился с печью, подкидывал дрова, поправлял заслонку. Скоро в избе должно было потеплеть, и дом окончательно проснётся.

"Ну здравствуй, Пашка" — раздался голос за спиной.

Я не обернулся. Я и так знал, кто это.

— Деда, — сказал я спокойно, без удивления.

Он сидел где-то под потолком, устроившись на поперечной балке, покачивал ногой, будто живой. Слишком молодой для мертвеца. Лицо ясное, глаза тёплые и внимательные, как у человека, который всё видит и никуда не спешит.

"Долго же ты спишь", — сказал он. — "Я уж думал, не проснёшься вовсе."

— Это сон, да? — спросил я, натягивая рубаху, поправляя ворот.

Он усмехнулся, чуть склонив голову, как умеют только те, кто знает ответ заранее.

" А какая разница."

И правда. Его всё равно видел только я.

Окончательно проснувшись, я быстро оделся, сунул ноги в валенки и накинул кафтан. Нельзя было валяться дальше. Нужно помогать родителям. Сегодня ведь был праздник середины зимы. День, после которого солнце понемногу начинает возвращаться, а весна — хоть и далёкая — уже делает первый шаг навстречу.

День закрутился сразу, без лишних слов, словно его давно ждали.

Сначала печь. Я помог отцу разобрать золу, подал дрова, придержал заслонку, пока он ловко укладывал поленья так, чтобы огонь взялся быстро и ровно. Печь задышала, зашумела, и холод в избе начал понемногу отступать, забиваясь по углам, прячась в щелях и под лавками. От тепла сразу стало легче думать и двигаться.

Мама тем временем ставила завтрак. В чугунке томилась каша, пахло молоком и хлебом. Она ходила по избе тихо, уверенно, словно всё здесь знала наизусть, каждый скрип и каждый вздох дома. Иногда бросала на меня взгляд, короткий, тёплый, и улыбалась, будто радовалась просто тому, что я рядом, что всё на своих местах.

Сестрёнка всё-таки проснулась. Вылезла из-под одеяла с растрёпанными волосами, сонная, но довольная. Села за стол, зевая, и сразу потянулась за хлебом, за что получила лёгкий шлепок по руке и строгий взгляд, в котором, впрочем, строгости было немного, больше привычки, чем настоящего запрета.

Мы завтракали молча. Не потому что нечего сказать, а потому что так было правильно. За окном скрипел снег, где-то во дворе фыркнула лошадь, и каша на ложке казалась вкуснее от этой тишины, насыщенной жизнью.

После завтрака дел стало ещё больше.

Я вышел во двор, проверил хлев, помог поправить дверь, чтобы не задувало. Снег пришлось откидывать от тропинок, иначе к вечеру всё перемёрзнет и будет не пройти. Руки быстро замёрзли, но работа грела лучше любой печи, разгоняя кровь и мысли.

Соседи здоровались, кто кивком, кто словом. Кто-то шёл с вёдрами, кто-то тащил сани, нагруженные дровами. Деревня жила своим размеренным зимним ритмом, где каждый знал, что и когда нужно делать, и не задавал лишних вопросов.

Дед всё это время был где-то рядом. То сидел на заборе, болтая ногами, то стоял у колодца, глядя в воду, то вдруг оказывался у меня за спиной, появляясь бесшумно, как мысль.

"Хорошо тут", — сказал он в какой-то момент. — "Спокойно".

— Да, — ответил я, даже не оборачиваясь.

К обеду снова вернулись в избу. Тепло уже держалось уверенно, окна оттаяли, и морозные узоры на стекле начали исчезать, будто нехотя уступая месту свету. Мама возилась у стола, отец чинил упряжь прямо у печи, сестрёнка крутилась под ногами, мешая и помогая одновременно.

Обычный день.

Зимний.

Правильный.

И от этого на душе было так тихо, что хотелось, чтобы он длился подольше, без спешки и перемен.

Когда дела были переделаны и взрослые наконец отпустили нас со двора, наступило то самое время, ради которого стоило терпеть холод и работу.

Сестрёнка уже крутилась рядом, натягивая шапку и подпрыгивая на месте, едва удерживаясь, чтобы не сорваться с места.

— Ну пойдём же, — торопила она. — Там уже все собрались.

Я улыбнулся, накинул рукавицы, затянул потуже ремешок, и мы выбежали за калитку.

Дети собирались на краю деревни, у старой горки, где снег был утоптан так, что можно было кататься до темноты. Кто-то лепил снежные комья, кто-то тащил самодельные санки, кто-то просто валялся в сугробах, смеясь и крича, не чувствуя холода.

— Пашка! — раздался знакомый голос.

Я обернулся и увидел его.

Мой лучший друг бежал ко мне через снег, размахивая руками. Щёки красные от мороза, глаза горят, улыбка такая, что сразу становится теплее, будто солнце выглянуло из-за туч.

— Думал, ты сегодня не выйдешь, — сказал он, останавливаясь рядом. — Тебя с утра не было видно.

— Дел много, — пожал я плечами. — Сам знаешь.

— Знаю, — он кивнул. — Потому и ждал.

Мы переглянулись и рассмеялись, без причины. Просто потому что встретились, как будто день стал полнее.

Сестрёнка тут же убежала к девчонкам, а мы остались вдвоём. Как всегда. Будто вокруг никого и не было.

Мы катались с горки до тех пор, пока ноги не перестали слушаться. Падали, вставали, толкались, смеялись так, что дыхания не хватало. Делили одни варежки на двоих, потому что его он где-то потерял. Он всегда что-то терял, а я всегда находил, и это давно стало привычкой.

Когда началась игра в снежки, мы даже не договаривались. Просто встали спиной к спине. Он бросал быстро и резко, я метил точно. Нас пытались окружить, но ничего не выходило. Мы чувствовали друг друга без слов, словно давно знали, куда шагнёт другой.

— Эй, Паш, — сказал он, когда мы спрятались за сугробом, переводя дух. — А ты замечал, что снег сегодня какой-то… другой?

— Какой? — спросил я.

— Тише, — ответил он и улыбнулся. — Как будто слушает.

Я посмотрел на него и вдруг понял, что доверяю ему полностью. Не потому что мы часто вместе. А потому что рядом с ним мир казался понятнее, проще и честнее.

— Пойдём, — сказал я. — Нас ждут.

Он кивнул и побежал первым, не оглядываясь. И я пошёл за ним, зная, что он всегда будет где-то рядом, пусть даже не сразу видно.

Время пролетело незаметно.

Сначала просто стало чуть темнее, потом тени вытянулись, а небо над деревней потускнело и налилось синим. Мороз крепчал, и смех звучал уже тише, с хрипотцой от холодного воздуха. Кто-то начал звать младших домой, кто-то вспоминал про ужин и тёплую избу.

Ребята расходились понемногу. Не сразу, не все вместе, а как это всегда бывает — один ушёл, за ним второй, потом третий. Кто-то махал рукой, кто-то кричал напоследок что-то смешное, обещая встретиться завтра, словно завтра было чем-то надёжным.

Мы с сестрёнкой тоже остановились. Она уже тёрла замёрзшие руки и куталась в платок.

— Пойдём, — сказала она. — Мама будет ворчать.

Я кивнул.

Друг хлопнул меня по плечу.

— Завтра опять в снежки, — сказал он просто.

— Ага, — ответил я.

Он побежал в сторону своего дома, а мы повернули к своему. Снег под ногами хрустел громче, чем днём, и в этом звуке было что-то уютное, будто деревня поддакивала каждому шагу.

В деревне зажигались огни. В окнах вспыхивал тёплый свет, и морозные узоры на стёклах начинали медленно таять изнутри. Пахло дымом и чем-то вкусным, домашним, обещающим вечерний покой.

Наступало время ужина.

И тихого, тёплого праздника, который не нужно было звать громко — он сам находил дорогу в каждый дом.

Мы уже сидели за столом.

Тесно, по-домашнему. Локти почти соприкасались, самовар тихо пыхтел, разгоняя по избе густой запах чая с травами, тёплый и успокаивающий. Мама разливала по кружкам, отец слушал, кивая и иногда усмехаясь. Мы с сестрёнкой наперебой рассказывали про игры, про горку, про то, как я чуть не улетел в сугроб, и как друг смеялся, пока сам не грохнулся следом, перебивая друг друга и сбиваясь.

Стол был скромный, но праздничный. Хлеб, каша, солёное мясо, немного сладкого. Ничего лишнего. И от этого всё казалось особенно правильным, будто иначе и быть не могло.

Я как раз тянулся за кружкой, когда дверь распахнулась.

В избу влетел мой друг.

Лицо белое, как снег. Глаза расширены, в них блестели слёзы. Он тяжело дышал, будто бежал изо всех сил и всё равно опоздал, будто пытался догнать что-то, что уже ушло.

— Паш… — выдохнул он, и голос сорвался. — Паш…

Слова дальше не пошли, они застряли где-то в горле.

За окном послышались крики. Чужие, тревожные. Где-то хлопнула дверь, кто-то побежал, снег заскрипел сразу в нескольких местах, сразу и беспорядочно.

Я посмотрел на деда.

Он уже не улыбался. Лицо его перекосилось, губы сжались. Он недовольно цокнул языком, будто увидел то, чего боялся, и, не сказав ни слова, просто ушёл вверх, просочившись сквозь потолок, как дым, оставив за собой холодную пустоту.

Мы переглянулись с родителями. Мама побледнела. Отец резко встал, опрокинув лавку, и даже не заметил этого.

— Обувайтесь, — сказал он коротко, без лишних слов.

Мы вывалились из дома почти все разом.

Ночь уже окончательно вступила в силу, но темно не было. В стороне, ближе к краю деревни, полыхало. Оранжевое пламя рвало темноту, отражаясь в снегу, делая его грязно-красным, будто пропитанным кровью. Люди бегали, кричали, кто-то тащил вёдра, кто-то просто стоял, не зная, за что хвататься, оглушённый происходящим.

Горел его дом.

Крыша уже просела, искры взлетали вверх, трещали брёвна. От жара щипало лицо даже на расстоянии. Мой друг стоял рядом со мной, дрожал весь, будто от холода, но я знал — это не мороз, это было что-то другое.

Я сжал кулаки.

Праздник закончился.

Так мы и встретили праздник середины зимы.

Не песнями и смехом, а гарью в воздухе и красным светом на снегу. Его родителей вытащили слишком поздно. Даже если бы раньше — я теперь понимаю — ничего бы не изменилось. Огонь в ту ночь был жадный, злой, будто ждал именно этого дома, словно выбирал.

Дальше всё помнится обрывками.

Тишина после.

Люди, говорящие шёпотом.

Мама, крепко прижимающая сестрёнку.

Отец, стоящий рядом с чужим горем, не зная, куда деть руки, словно они стали лишними.

Мы приняли его без слов. Просто потому что иначе было нельзя, потому что он остался один.

Он спал у нас на лавке, ел с нами за одним столом, молчал больше, чем раньше. Смотрел в огонь долго и неподвижно, будто искал в нём ответы, которых там не было. Иногда я ловил его взгляд на себе — не завистливый, не злой. Пустой. Как будто внутри него что-то треснуло и медленно осыпалось, не оставляя ничего взамен.

Лицо у него изменилось. Не сразу, не резко. Просто исчезла та улыбка, с которой он когда-то бежал ко мне через снег. Появилась складка между бровями. Глаза стали взрослее, чем должны быть у ребёнка, тяжелее.

Мы всё ещё играли. Иногда.

Но уже не так, и смех звучал иначе.

Зима тянулась долго. Потом снег начал оседать, темнеть. С крыш капало. Весна подходила тихо, как вор, не спрашивая разрешения.

А однажды утром мы проснулись, а его не было.

Лавка была пустой. Его вещи исчезли. Ни записки, ни слов. Просто ушёл. Будто растворился вместе с ночью, не оставив следов.

Родители искали. Спрашивали. Ходили по деревне. Никто ничего не знал. Кто-то говорил, что видел его на дороге. Кто-то — что нет, и на этом всё заканчивалось.

Я сидел на крыльце и смотрел на тающий снег, на то, как он медленно оседает, темнеет и сдаётся теплу.

Дед стоял рядом, молчал. И это было страшнее любых слов, потому что в этом молчании не было утешения.

Тогда я ещё не знал, что некоторые уходы не заканчиваются.

Они просто ждут своего времени, затаившись, как след под новым снегом.

Через какое-то время дед изменился.

Не сразу. Не в один день. Просто в какой-то момент я заметил, что он стал смотреть на меня иначе. Дольше. Внимательнее. Будто прислушивался не к словам, а к тому, что у меня внутри, к тому, что я сам ещё не умел назвать.

"Пора", — сказал он однажды вечером, когда мы сидели у почти погасшей печи, и красные угли едва светились в темноте.

— Куда? — спросил я.

Он хмыкнул, тихо и коротко.

"Не куда. А во что."

Он назвал это некромантией. Без пафоса, без страшных слов. Просто ремесло. Магия, что имеет дело со смертью, но не служит ей слепо. Магия памяти, границы и долга. Магия, которая не только поднимает мёртвых, но и знает, когда их лучше не тревожить, когда оставить всё как есть.

Начинали мы с малого.

С ощущения. С тени. С понимания, где заканчивается живое и начинается иное. Он учил меня слушать землю, чувствовать холод не кожей, а глубже. Учил не бояться тишины, потому что в ней больше правды, чем в крике, и меньше лжи.

"Сила не в том, чтобы брать," — говорил он. — "А в том, чтобы выдержать."

Я учился медленно. Ошибался. Злился. Иногда хотел всё бросить, вернуться к простой жизни, где всё понятно. Но дед был упрям. И терпелив. Даже слишком, как умеют только те, кто уже видел конец.

Так прошли годы.

Пять зим сменились пятью вёснами. Я вырос. Руки стали крепче, взгляд — спокойнее. Магия перестала быть чем-то странным и стала частью меня, как дыхание или шаг, как тень, что всегда рядом.

Иногда, поздними вечерами, я вспоминал друга.

Думал, где он. Жив ли. Помнит ли деревню, снег, ту ночь. Иногда мне казалось, что его никогда и не было. Будто память сама стирала его, защищая меня от чего-то, что я не был готов вспомнить.

Я спрашивал деда.

Он отвечал не сразу, словно подбирая не слова, а вес.

"Некоторые люди уходят так глубоко, что даже тени их теряют", — сказал он однажды. — "Но это не значит, что они исчезли."

Я смотрел в огонь и молчал, потому что не знал, чего боюсь больше — его слов или их смысла.

Где-то там, за границей деревни, мира и лет, моя дорога уже тянулась вперёд.

И чья-то ещё — навстречу.

На шестую зиму всё началось обыденно.

Вечер был тихий, морозный. Я вышел к дровнице, натянув шапку поглубже, и принялся рубить поленья. Топор входил в дерево сухо и глухо, как всегда. Снег под ногами был плотный, скрипучий. Над крышами поднимался дым, в окнах теплился свет. Обычный зимний вечер.

Спокойный, обманчиво спокойный.

Скрип снега за спиной заставил меня обернуться.

Из-за угла дома вышел он.

Повзрослевший. Выше, шире в плечах. Лицо вытянулось, черты стали резче, взгляд тяжелее. Но всё равно — узнаваемый с первого же мгновения, как будто годы ничего не стерли.

Мой друг детства.

Тот самый, с кем мы были неразлучны. Вместе лазили по подвалам. Вместе находили мёртвых кошек и хоронили их за сараем, молча и серьёзно, как взрослые. Вместе впервые почувствовали, что мир под кожей дышит иначе, чем кажется, тем, кто старше, и что за этим дыханием стоит что-то большее.

Он улыбался. Всё той же кривоватой улыбкой, будто и не было этих лет, будто он просто задержался где-то по дороге.

— Привет, — сказал он.

Я даже не понял, что делаю. Топор выпал из рук и воткнулся в снег. Я подскочил к нему и обнял крепко, по-братски, не думая ни о чём. В груди сжало так, будто меня ударили, резко и наотмашь.

В голове поднялся рой вопросов. Где ты был. Что с тобой. Почему ушёл. Почему не вернулся, почему молчал.

За спиной возник дед.

Я почувствовал его раньше, чем увидел, как чувствуют холод.

"Осторожно", — сказал он недовольно.

Я не понял, к чему это.

— Как ты? — выдохнул я, отстраняясь. — Где ты был?

Он посмотрел на меня долго, слишком долго, и улыбка исчезла, словно её стёрли.

— Паш, — сказал он тихо. — Я пришёл попрощаться.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что? — я шагнул к нему. — Ты о чём вообще?

Голос деда прозвучал прямо в голове, холодный и резкий, как удар по льду.

"Паш. Он познал смерть. Он тоже некромант."

Я отмахнулся, не глядя, словно от назойливой мухи.

— Что это значит? — спросил я у друга. — О чём ты говоришь?

Он отвёл взгляд.

— Прости, — сказал он. — Но я должен это сделать. Лично.

"ПАША" — рявкнул дед так, что у меня звенело в ушах. — "Щит."

Я не думал. Тело среагировало само, так, как учили годами. Я потянул тень внутрь, сомкнул её вокруг себя, напитал покров до предела, не оставляя зазоров.

В тот же миг в его руке сверкнул нож.

Удар пришёлся прямо в грудь. Чёрные искры брызнули во все стороны, будто кто-то ударил по камню. Покров выдержал, но меня отбросило назад, в снег, выбив дыхание.

Запахло гарью.

И кровью.

Кто-то закричал. Потом ещё кто-то. Деревня ожила сразу, вспыхнула светом, голосами, паникой, словно её дёрнули за живое.

Я поднялся, тяжело дыша, и посмотрел на него.

Он стоял, напротив. Нож в руке. Лицо спокойное. Чужое, пустое.

— Ещё увидимся. — Он фыркнул коротко и зло.

И шагнул в тень.

Не убежал. Не растворился красиво. Просто исчез, будто ночь на миг стала гуще и забрала его в себя. Там, где он стоял, остался только примятый снег и ощущение пустоты, от которой ломило виски, словно что-то выдрали с корнем.

— Чёрт… — выдохнул я.

Схватил топор и рванул из дровницы.

Деревня полыхала.

Не один дом — сразу несколько. Огонь лизал крыши, искры летели по ветру, оседая на соломе, на снегу, на страхе. Крики рвались со всех сторон. Люди бежали, падали, звали по именам, терялись в дыму.

И между ними шли мёртвые.

Не толпой сначала — поодиночке. Потом больше. Слишком много. Соседи, старики, кто-то в знакомой одежде. Движения дёрганые, неправильные, будто ими тянули за нитки. Глаза пустые. Рты приоткрыты, как для вдоха, которого не будет.

Живые мертвецы.

Меня накрыло холодом, не от мороза, а изнутри.

— Что делать? — вырвалось само.

Дед возник рядом, уже не ворчливый и не ленивый. Собранный. Злой, настоящий.

"Думать потом", — сказал он жёстко. — "Сейчас, жить."

Он встал у меня за спиной, словно опирался на меня, хотя весил не больше тени.

"Слушай внимательно, Пашка. Это не бой. Это прорыв. Их слишком много. Ты не герой сказки, и не время им становиться."

Я стиснул топор так, что побелели пальцы.

— Там мои родители.

"Знаю", — отрезал он. — "Потому и живи."

Он ткнул пальцем в сторону центра деревни.

"Огонь. Шум. Паника. Он сделал это нарочно. Мёртвые тянутся к живым, к страху, к теплу."

Я орал во всё горло, бил топором по забору, швырял в снег тень, как учили. Мёртвые оборачивались. Дёргались. Меняли направление. Их было много, но они были глупы, пустые внутри.

Сзади слышались шаги. Хрипы. Ломкий треск костей.

"Быстрее", — рычал дед. — "К реке. Вода и холод замедлят. Там граница."

Я бежал, падал, поднимался, снова бежал. Топор стал продолжением руки. Тень жгла изнутри, оставляя вкус железа во рту.

Деревня кричала за спиной.

А впереди была ночь.

И выбор, который уже нельзя было отменить.

Тот вечер изменил всё.

Не сразу. Не одним ударом. Он выжал деревню медленно, до последней капли. Кровь впиталась в снег, гарь осела на крышах, крики сорвали голос у самой ночи.

Мертвецы ходили до рассвета.

Они вырывали живых из домов, ломали двери, топтали праздничные столы, гасили огонь и зажигали новый — неправильный, чёрный. Праздник середины зимы рвали на куски, как делали уже когда-то давно, в другой жизни, в другом мире. И снова. Всё повторялось, без пощады.

Я бегал, дрался, отводил, кричал, падал. Делал всё, что мог. Всё, чему меня учили. И всё равно этого было мало, катастрофически мало.

Когда ночь ушла, мертвецы ушли вместе с ней.

Просто разом остановились. Кто упал, кто рассыпался, кто замер, как сломанная кукла. Будто кто-то оборвал нить, одним движением.

Утро было тихим.

Слишком тихим.

Я стоял посреди того, что осталось от деревни, и не чувствовал холода. Не чувствовал рук. Не чувствовал ничего, кроме тяжести внутри, глухой и неподъёмной.

Я не спас их.

Ни родителей. Ни сестру. Ни тех, кого знал с детства.

Я был жив. А они — нет.

Дед стоял рядом, молчал. Не утешал. Не оправдывал. Он знал, что слов здесь нет, и никогда не будет.

— Я не был готов, — сказал я наконец. Голос звучал чужим, словно не моим.

Он кивнул.

"Не был", — согласился он спокойно. — "И это правда."

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони.

— Тогда зачем ты учил меня, если я всё равно не смог.

Он посмотрел на меня долго и тяжело.

"Чтобы ты выжил", — сказал он. —"И чтобы в следующий раз был готов."

Я опустился на колени в снег. Белый уже стал серым. Потом тёмным, липким.

Праздник закончился.

Детство тоже.

И где-то в глубине я знал — тот, кто начал это, ещё вернётся.

Я решил.

Не сразу, не в крике и не в ярости. Решение пришло тихо, как мороз по земле. Я должен его остановить. Просто должен. Иначе всё это не имело смысла, ни боль, ни смерть, ни я сам.

— Ты поможешь? — спросил я деда.

Он даже не стал шутить. Просто кивнул.

"Мне кажется, у нас есть время подготовиться. До следующей середины зимы."

Я тоже кивнул.

И мы начали.

Остаток зимы прошёл в работе. Без праздников. Без передышек. Дед больше не щадил меня. Мы проходили всё, что он считал нужным, и даже то, что считал опасным. Обряды. Таинства. Долгие ночные медитации, когда я сидел в снегу, пока тело не переставало дрожать.

Тренировки до изнеможения. Я укреплялся физически, магически, внутри. Учился терпеть. Учился держать силу, не давая ей вырваться, не позволяя ей сломать меня.

Весна пришла незаметно. Снег сошёл, обнажив почерневшую землю и следы того, что случилось. Я не уходил. Не мог. Лето прошло в тишине и труде. Осень — в ожидании.

Когда воздух снова стал сухим и прозрачным, я понял — зима близко.

Я был готов.

С первым снегом я заколотил дверь опустевшего дома. Деревня стояла мёртвая и пустая. Кроме меня здесь больше никто не жил, и тишина больше не казалась временной.

— С чего начнём? — спросил я.

"Нужен транспорт" — ответил дед.

Я оглядел двор.

— Телега есть. А коней где взять?

Дед усмехнулся, криво и почти довольно.

"Паш, ты ж некромант."

Через пару часов сборов я закинул узелок с вещами и едой в телегу. Потом пошёл за кости. Собирал молча, аккуратно, как учили. Не торопясь. Не путая. Разложил их неподалёку от телеги и начертил на снегу круг призыва. Рука была твёрдой, линии — чёткими, без дрожи и сомнений.

Под руководством деда я сделал всё, как надо.

Когда последняя печать замкнулась, круг вспыхнул черноватой дымкой. Воздух стал густым, будто его можно было резать. Земля тихо застонала, где-то глубоко, неохотно.

И через некоторое время передо мной стояли они.

Три белых коня. Костяных. Чистых, как вымытых морозом. Без глаз, но видящих. Без дыхания, но живых по-своему, спокойных и терпеливых.

Я запряг их в телегу и положил руку на холодную кость.

— Поехали, — сказал я тихо.

Зима начиналась.

Оказалось, этого всё равно было мало.

Дед сказал, что есть место. Древнее. Старше деревни, старше дорог, старше имён. Туда редко доходят живые и почти никогда не возвращаются прежними. Там меня ждал последний обряд, и отступать было некуда.

Мы ехали долго. Снег становился глубже, воздух тише. Мир будто сворачивался, оставляя только дорогу, телегу и скрип костяных коней, ровный и монотонный. Когда мы остановились, вокруг было пусто. Ни деревьев, ни домов. Камни, вмерзшие в землю, стояли кругом, как забытые стражи, смотрящие внутрь круга.

— Здесь, — сказал дед.

Я начертил круг. Не торопясь. Линия за линией. Знак за знаком. Рука не дрогнула. Потом разделся до исподнего и шагнул внутрь.

Холод ударил сразу.

Не по коже — глубже. Мороз жёг кости, словно пытался выесть меня изнутри. Дыхание сбивалось, зубы стучали сами по себе. Я сел в центр круга, закрыл глаза и начал медитировать, как учили, цепляясь за дыхание.

Ночь была длинной.

Очень длинной.

Сначала я считал вдохи. Потом перестал чувствовать пальцы. Потом время потеряло смысл. Холод шептал. Он не кричал — звал. Обещал покой, тишину, сон, обещал, что больше не придётся терпеть.

— Не спи, — сказал дед.

Это было последнее, что он сказал.

Я держался.

Но сон всё равно пришёл.

Не мягкий. Липкий. Тяжёлый, как мокрый войлок.

Открыв глаза, я оказался в Чёрном Дворце.

Понимание пришло не сразу. Сначала было чувство, будто меня положили в холодную воду и забыли вытащить. Тело где-то есть, но оно далеко. Оно молчит. Оно не моё, как забытая одежда.

Дом мой — покой.

Слова не звучат. Они сразу внутри головы, как мысль, которую ты не хотел думать. Покой здесь липкий. В нём вязнут воспоминания, в нём тонут имена. Здесь удобно умирать, не задавая вопросов.

Я оглядываюсь, но дворец не меняется. Чёрные своды уходят вверх и в стороны, как если бы их шили на глаз, без меры. Пол блестит, как лёд, но отражает не меня. Там кто-то другой. Или то, кем я могу стать, если соглашусь.

— Где свет?

шепчет голос. — Зачем он тебе.

Я хочу ответить, но язык тяжёлый, как кусок льда. Я понимаю, что если сейчас закрою глаза, всё станет проще. Не будет боли. Не будет холода. Не будет долга, и не будет выбора.

— Ты спишь, — говорит голос. — Ты мертв Добрый Павел.

Он выходит из тени медленно, с ленивой уверенностью хозяина. Высокий. Лицо словно вырезано из ночи, а там, где должны быть глаза, шевелится сон. Не один. Много, слоёв сна.

В руках у него игла.

— Я — Морфей, — говорит он спокойно. — Это мой вотчина, здесь моя воля.

Он подходит ближе, и я чувствую запах льда и старого сна. Того, которым пахнут забытые могилы и подушки, на которых никто не проснулся, и не собирался.

— Сердце у тебя кричит, — говорит он, наклоняясь. — А тело уже молчит. Слышишь, как удобно.

Игла касается меня.

Не кожи. Мысли.

Стежок — и страх становится тёплым.

Стежок — и память сглаживается, теряя углы.

— Я шью не за деньги, — говорит он.

Он работает быстро. Уверенно. Как портной, который знает, что клиент никуда не уйдёт. Шуба собирается вокруг меня сама. Белая, тяжёлая, изо льда и инея. Каждый шов — как обещание, что я больше не замёрзну. И как угроза, что я больше не согреюсь, никогда.

— Шуба смерти, — усмехается он. — Шапка зла. Валенки, чтобы ходить по миру и не чувствовать земли.

Я чувствую, как на меня надевают валенки. Земля исчезает. Я больше не проваливаюсь. Я больше не чувствую, и это пугает меньше, чем должно.

— Прими, — говорит он. — Это судьба.

Я хочу закричать.

Хочу сказать, что я жив.

Хочу вспомнить имена.

Но дворец давит. Сон тянет вниз. Он рядом, тёплый, ласковый, почти родной, как ложь, которой хочется поверить.

И тогда сквозь эту вязкую тьму прорывается звук.

Не голос.

Не слово.

Ощущение.

Как удар по затылку. Как морозный воздух в лёгких.

Не спи.

Швы трещат. Игла визжит, будто по ней провели ножом. Морфей отступает на шаг и улыбается шире, заинтересованно.

— Упрямый, — говорит он. — Значит, ещё увидимся.

Дворец рушится без шума. Просто исчезает, будто его и не было.

Я падаю.

В тело.

В холод.

В боль.

Я снова в круге. Рассвет едва касается снега. Тело ломит, но оно моё. Шуба на мне настоящая. Тяжёлая. Белая. Посох рядом, холодный, как кость.

Я дышу.

Я не сплю.

А где-то очень близко

в складках сна

кто-то всё ещё держит иглу

и ждёт.

"Поздравляю, не уснул", — ехидным голосом проскрипел призрак.

Я лишь одарил его злобным взглядом

Время искать его.

Я понял это не сразу. Просто однажды зима закончилась, а я не смог остановиться. Потом пришла следующая. И ещё одна. Так и пошло, пока путь не стал важнее места.

Из зимы в зиму я ездил по всему белому миру. Дороги менялись, имена стирались, но холод везде был одинаковый. Я поднимал всё больше и больше нежити. Не ради власти. Ради работы. Они таскали брёвна, разбирали завалы, держали стены, пока живые вытаскивали живых. Они умирали второй раз, чтобы кто-то успел в первый, и я всегда помнил об этом.

Я приходил туда, где уже пахло гарью. Где снег был серым. Где дети молчали слишком тихо. Останавливал разрушения, рубил узлы, рвал нити, по которым он тянул своих мертвецов. Иногда успевал. Иногда — нет, и это оставалось со мной.

Поначалу я дарил подарки сиротам. Тем, чьих родителей спасти не смог. Тёплые вещи, еду, игрушки, которые делал сам или находил в развалинах. Потом перестал делить. Стал дарить всем детям. Потому что зима не выбирает. И он — тоже, и я не хотел быть похожим на него даже в мелочах.

Моя орда работала молча. Кости скрипели, снег хрустел, дома поднимались заново. Там, где были руины, снова зажигался свет. Люди не всегда смотрели с благодарностью. Иногда — с ужасом. Я не обижался. Я приезжал не за этим, я вообще редко смотрел им в глаза.

Я приходил в ночь середины зимы.

Когда мир замирает.

Когда сон особенно липкий.

Когда он ближе всего.

Я появлялся тихо. Без рогов. Без труб. Без песен. Делал своё дело и уходил. К утру от меня оставались только следы полозьев да ощущение, будто мороз был здесь и уже ушёл, оставив после себя порядок.

Годы шли.

Моя серебристо-белая шуба перестала быть белой. Она окрасилась красным, впитывая кровь. Стылую, тёмную, чужую. Кровь его мертвецов. Пятна не смывались. Я и не пытался. Каждый след был напоминанием, что я ещё не нашёл того, ради кого всё это началось, и что путь мой не окончен.

Иногда, в тишине между дорогами, мне казалось, что он смотрит. Где-то из тени. Ждёт. Считает, как считал всегда.

Я тоже ждал.

Зима за зимой.

В одну из зим я настиг его.

— Опять ты тут всё чистеньким делаешь, — сказал он. — Как будто если снег ровный, то и мир не гниёт.

— А ты опять пришёл ломать, — ответил я.

— Конечно. Кто-то же должен.

Он щёлкнул пальцами.

И фонарь над крыльцом погас.

Снег вокруг потемнел, словно под ним проступили тени. Из-под земли показались костяные пальцы, ломая наст. Мёртвые украшения, сгнившие игрушки, старые доски поднялись в воздух.

— Видишь, — сказал он. — Всё это уже мёртвое. Ты просто притворяешься, что нет.

Я сделал шаг вперёд и присел, касаясь снега ладонью. Тьма послушно отступила. Сломанный забор выпрямился. Доски встали на место, будто их никогда не ломали. Из земли вышли не руки, а корни, укрытые инеем, и снова ушли обратно.

— Я не притворяюсь, — сказал я. — Я даю людям передышку.

Он рассмеялся.

— Праздник. Открытки. Сказки. Ты правда думаешь, что это что-то меняет.

— Да, — ответил я. — Меняет.

Мы росли с каждой зимой. Город вокруг менялся. Двор превращался в площадь. Дом — в улицу. Каждый год он приходил снова, всё сильнее, всё злее. Поднимал мёртвых солдат из снега. Рвал гирлянды, превращая их в удавки. Смеялся, когда люди разбегались.

А я собирал. Поднимал тела. Чинил крыши. Заставлял печи снова гореть. Из костей делал сани, которые везли подарки. Не из золота, нет. Из простых вещей. Хлеб. Игрушки. Надежду, которую нельзя было купить.

— Ты устал, — сказал он, когда мы стояли друг напротив друга посреди разрушенной площади.

Я и правда был усталым. Слишком.

— А ты нет? — спросил я.

Он отвёл взгляд.

— Я выбрал правду.

— Ты выбрал одиночество.

Друг посмотрел на меня.

— Пойдём со мной, — сказал он вдруг. — Вместе мы можем больше. Без этих улыбок. Без лжи.

Я покачал головой.

— Я не могу.

— Тогда дерись, — сказал он и поднял руку.

Дуэль была короткой и бесконечной одновременно. Тьма против тьмы. Его сила резала, моя держала. Он бил, я принимал. Он рвал, я связывал.

В какой-то момент он упал на колени.

Я стоял над ним и мог закончить всё.

Но не стал.

Я протянул руку.

— Хватит, — сказал я. — Каждый год одно и то же. Ты не обязан быть этим.

Он посмотрел на мою ладонь и горько усмехнулся.

Мы оба знали.

Это была наша последняя встреча.

Последний этюд, доигрываемый на одном дыхании.

Он выпрямился рывком, будто боль его больше не касалась, и вскинул волшебную трость. В глазах вспыхнуло знакомое безумие. То самое, с которым он когда-то смеялся в сугробах.

— Авада Ке…

Хлопок.

Громкий. Плоский. Оглушающий.

Звук был чужой для этого мира. Не магический. Не древний. Новый. Холодный.

Я даже не повысил голос.

— Потронус выстрелус.

Я держал в руке новомодную смертельную игрушку. Тяжёлую. Приземлённую. Из ствола тянулась тонкая струйка дыма, лениво растворяясь в морозном воздухе.

Быстро.

Опустошительно.

Без злости.

Без триумфа.

Эмоций не было. Ничего не было.

Только алая струйка крови, появившаяся на его лбу и медленно поползшая вниз, по удивлённому лицу. Он моргнул. Раз. Второй. Будто пытался понять, что именно пошло не так.

Я выстрелил ещё раз.

Он упал в снег тяжело и неловко, как падают те, кто до последнего верил, что успеет.

Он ещё не понимал, что уже умер.

Воздух рвался у него из груди хрипами. Руки судорожно скребли наст. Глаза метались, цепляясь за меня, за небо, за что угодно.

— Это… — выдавил он, захлёбываясь. — Это… ещё… не конец…

Я смотрел на него молча.

Снег вокруг был ровным.

Тихим.

Спокойным.

И впервые за долгие годы зима ничего не требовала.

Я, закрыв глаза, наслаждался тишиной и морозом.