Предания серебряной птицы (Сны хрустальных китов том 1)

Она выходила из дома ровно в половине восьмого утра. Школа, в которой они с братом учились, стояла почти в миле от наших домов, но девочка предпочитала пройти эту милю пешком, а не дожидаться путевого дилижанса. Её братец вечно ныл и жаловался, но от сестры не отставал ни на шаг. По одному их виду можно было предугадать судьбу обоих. Одежда детей никогда не выглядела новой, но если у девочки кофточка и юбочка оставались всегда чисты и отглажены, то Гестель вечно казался каким-то помятым и встрёпанным. Коленки его были сбиты, на лице и руках частенько красовались синяки. Мальчишка он был задиристый и непослушный, и как оказалось, ещё и совершенно лишёный благодарности. Когда оба родителя подростков скончались, сын испарился в неизвестном направлении, словно туман поутру. Впоследствии, подобно легендарному Горному Господину, он был зарезан собственными дружками-бандитами где-то в горах.

Она же всегда кланялась при встрече, даже если мы сталкивались по пять раз на дню. И никогда не говорила «дяденька» или «сосед», всегда обращалась ко мне с крайним уважением: «господин Эрлих». И только так, а никак иначе. При этом у неё имелась привычка сцеплять перед собой руки в замок, но я ни разу не видел их заведёнными за спину. Она вообще редко прятала свои кисти, не засовывая в карманы или муфту, и очень редко надевала перчатки. Ладони её всегда были на виду, как немое заверение в честности сказанного.

За те полгода, что меня не было дома, у жены появилась другая привычка. Спать на диване в гостиной. Диван стоял около окна, выходившего на улицу. Вечера в одиночестве, свет единственной лампы дополняет игру пламени в очаге. В руках – шитьё или вязание, но взгляд то и дело тянется туда, наружу. Туда, где снова идёт дождь или сыплет снег, и дальше, за тысячи вёрст к линии фронта. Пока я сражался с неприятелем, она каждодневно сражалась с тоской и тревогой. Но даже, когда все волнения остались позади, стоило погоде испортиться, как женщина перебиралась из тёплой постели на продавленный диван. Тем же её и застигла смерть, полу сидячую, с открытыми глазами, направленными через плёнку стекла в конец улицы.

Я приспосабливался к её заскокам, даже самым странным, вроде любви всё резать на маленькие кусочки. Пока я быстро разделывался со своей порцией, она успевала лишь истерзать свой завтрак до такой степени, что порой становилось не понятно, из чего тот собственно приготовлен. Каждый ингредиент отправлялся на свой краешек тарелки, и только тогда супруга приступала к основному этапу трапезы. Иногда это умиляло, иногда злило, но и в первом, и во втором случае я предпочитал молча пить свой кофе или ягодный отвар.

Она была ужасно вспыльчивой. В отличие от большинства знакомых мне дам, жена никогда не решала спор с помощью слёз, предпочитая выражать своё недовольство словами, а порой и довольно обидными ударами. Не болезненными, нет: драться по-настоящему она не умела, но пару-тройку тычков в плечо отвесить могла. Но как вспыхивал на лице женщины румянец раздражения, так легко оно прояснялось. И тогда-то пара слезинок могла скатиться по щекам.

У неё имелось множество разных привычек. Совсем невинных, вроде загибания уголков книг. Потому что, по её же словам, закладки испытывали к ней крайнюю степень неприязни. До странного ритуала напоследок перепроверять, закрыта дверь или нет. Но самой удивительной из них стала любовь ко мне. И я никогда не найду никого, похожего на неё. Даже в следующей жизни.