Предел плоти

Дождь в Секторе ЮСА не пах водой.

Он пах озоном, тёплым пластиком и чем-то едким, как будто город постоянно мыл сам себя кислотой, стирая следы — не грязь, а факты. По стеклу служебного шаттла ползли жирные дорожки, превращая неон в расплавленные строки рекламы. Сверху, на уровне транспортных магистралей, свет был честнее: белый, прямой, без намёков. Внизу — под мостами, под трубами теплотрасс, под рекламными экранами, которые не выключались даже во время отключений, — свет был цветным и лживым.

Максим Петров смотрел сквозь всё это так, как смотрят люди, которые больше не верят глазам.

Импланты аккуратно подсвечивали контуры объектов. Номера блоков. Температурные пятна. Метки камер. Лица — без эмоций, но с процентами вероятности агрессии. На краю поля зрения, почти незаметно, дрожал интерфейс протокола: ОПЕРАЦИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ / ПРИОРИТЕТ: ВЫСОКИЙ / СТАТУС ЦЕЛИ: 0.

Ноль.

Юридическое ничто. Небывалое сочетание: живой организм, который по документам уже отсутствует. Это не казнь, не приговор, не наказание. Это просто исправление базы данных, приведённое в соответствие с реальностью, которую Консенсус хотел видеть.

Максим откинулся в кресле, чувствуя под позвоночником вибрацию двигателя. Скелет из композита гасил мелкую тряску, делал движения плавными, почти бесшумными. Он мог бы сидеть так часами — лёгкие не требовали воздуха, сердце не уставало, печень и почки не жаловались. Только мозг оставался живым и упрямым, и мозг иногда напоминал о себе странными мелочами: неприятным ощущением в висках при резком всплеске неона, редкой фантомной болью там, где когда-то были настоящие суставы.

Шаттл тормознул у обшарпанного терминала, который когда-то обслуживал людей, а теперь обслуживал статистику. Снаружи — прямоугольники домов, шрамы кондиционеров, мокрые трубы и вывески, написанные на двадцати языках, но с одинаковым смыслом: покупай, подписывайся, улыбайся.

Система попросила подтверждение биометрии. Максим коснулся сенсора на подлокотнике. В ответ в ухе щёлкнул мягкий звук: доступ разрешён. Бортовая дверь распахнулась, выпуская холодный воздух с привкусом металла.

На площадке его уже ждали двое.

Старший группы — мужчина в сером плаще с капюшоном, в котором скрывалось лицо, но не походка. Эту походку Максим узнавал с первых шагов: упругая, экономная, как у людей, которые давно перестали тратить энергию на лишнее. Второй — молодой, чуть суетливый, с дешёвыми протезами рук и старым нейроразъёмом на шее. У молодого глаза постоянно бегали — привычка тех, кто ещё не научился доверять имплантам.

— Петров, — сказал старший. Голос ровный, почти бытовой. — Время по плану.

Максим кивнул.

— Сопровождение? — спросил он, хотя видел ответ в интерфейсе.

— По протоколу, — кивнул старший. — Район нестабильный. Сеть здесь рваная. Камеры — половина в слепых зонах.

Максим посмотрел наверх. Между башнями висели туманные линии дронов-патрулей, едва различимые на фоне дождя. Они летали по маршрутам — достаточно, чтобы статистика «безопасности» оставалась приемлемой, и недостаточно, чтобы быть реальной безопасностью.

— Цель? — спросил он.

Старший прислал пакет данных. В поле зрения вспыхнула карточка: не имя — потому что у нуля нет имени; не фотография — потому что ноль нельзя показывать в публичных каналах. Только набор цифр, отметка о последнем местонахождении, причина обнуления и сухая строка: НЕ ПОДЛЕЖИТ РЕАБИЛИТАЦИИ.

Причина была смешной и страшной одновременно: «несанкционированная попытка доступа к архиву решений Консенсуса». То есть человек хотел знать, как система решает, кто существует. За такое в ЮСА не давали срок. За такое отключали от мира.

— Где она? — спросил молодой, пытаясь звучать уверенно.

Старший бросил на него взгляд, как на деталь, которая может выйти из строя в неподходящий момент.

— Внутри. Уровень минус один. Нелегальная жилплощадь. Пять минут пешком.

Максим двинулся первым.

Дворы здесь были не дворами, а коридорами между стенами. Внизу — вода по щиколотку, в воде — мусор, проводка, иногда крысиные дроны, которые питались отходами и информацией. Люди прятались в нишах, под навесами, в дверных проёмах без дверей. Их лица были серыми, как бетон, и одинаково пустыми: либо потому, что они давно научились не выражать ничего, либо потому, что им уже нечем было выражать.

Максим шёл уверенно. Он не касался оружия — ему это не требовалось, чтобы окружающие всё поняли. Даже без формы и эмблемы корпус стабилизации узнавали по тому, как человек идёт: так идут те, кого не остановит ни просьба, ни крик.

На повороте молодой вдруг замедлился.

— Петров… — начал он, и в голосе мелькнуло что-то лишнее. — А… если она… ну…

— Если что? — спокойно спросил Максим, не оглядываясь.

— Если будет сопротивляться.

Максим наконец повернул голову. Глазные импланты поймали лицо молодого в фокус, подсветили пульс, микродвижения, уровень адреналина. Страх. Естественный. Такой, которого у операторов обычно не должно быть.

— Тогда ты сделаешь ровно то, чему тебя учили, — сказал Максим. — И забудешь её через час.

— А ты? — вырвалось у молодого.

Максим смотрел на него пару секунд — достаточно, чтобы тот понял, что спросил не то.

— Я уже забыл многих, — ответил Максим. — И это не делает меня лучше.

Старший кашлянул — коротко, сухо, как сигнал.

— Фокус, — сказал он. — Мы не на терапии.

Они спустились по лестнице, где ступени были слизкими от плесени и дождя. На минус первом уровне воздух был теплее и гуще. Здесь пахло человеческим телом, синтетическими пищевыми блоками, дешёвым топливом и тем сладким запахом, который появлялся, когда кто-то слишком часто включал и выключал дешёвую электронику.

Перед дверью — металлической, кривой, явно самодельной — старший остановился.

— Петров, ты заходишь. Мы страхуем.

Максим кивнул. Его интерфейс перевёл протокол в активный режим. Внутренние системы подняли давление, синтолёгкие переключились на фильтрацию, сердце отработало короткий тестовый импульс. Всё в норме.

Он постучал.

Тишина.

Он постучал второй раз — сильнее.

За дверью что-то щёлкнуло. Потом — шаги. Медленные. Не панические. Не суетливые. Шаги человека, который уже давно понял, что убежать некуда.

Дверь приоткрылась. В щель выглянуло лицо женщины.

Она была не похожа на картинку из мира, где всё красиво и чисто. На её коже виднелись следы недосыпа, лёгкие тени под глазами, губы — сухие. Но взгляд был ясным. Не умоляющим. Не злым. Просто — прямым. Как будто она смотрела не на оператора, а на человека.

— Максим Петров, — сказала она тихо.

Он замер на долю секунды.

Ноль не должен знать имя оператора. Ноль вообще не должен знать имён.

— Откуда ты… — начал он.

— Не важно, — сказала она. — У вас всё равно не будет времени разбираться.

Она открыла дверь шире.

Комната была маленькой. Матрас у стены, стол из старых коробов, одна лампа, работающая от самодельного аккумулятора. На столе — разъёмный кабель, дешёвый терминал, распаянная плата и — самое странное — распечатанные листы бумаги. Настоящая бумага. В ЮСА бумагу не любили: её нельзя отследить.

Максим сделал шаг внутрь.

Интерфейс мигнул предупреждением: НЕПОДТВЕРЖДЁННЫЙ ИСТОЧНИК ДАННЫХ / ПОВЫШЕННЫЙ РИСК. Старший снаружи был готов войти в любую секунду. Молодой, вероятно, уже держал палец на спуске.

Женщина не отступила. Стояла напротив, на расстоянии вытянутой руки.

— Ты пришёл меня стереть, — сказала она, и это прозвучало не как обвинение. Как констатация.

Максим не ответил. Он видел десятки таких комнат. Разница была только в степени нищеты и в том, как люди смотрели на него перед концом: кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то пытался ударить, кто-то молился. Эта — стояла спокойно.

— По протоколу, — сказал Максим наконец. — Ты ноль.

— Я знаю, — кивнула она. — Но ты ведь понимаешь, что ноль — это не статус. Это кнопка.

Максим молчал. Его рука чуть сместилась — не к оружию, а просто ниже, к бедру. Движение было почти незаметным, но тело делало то, чему его учили: готовилось завершить задачу.

— Скажи, — продолжила она, и голос стал тише, — ты когда последний раз выбирал сам?

Максим почувствовал странную тяжесть — не в груди, её у него почти не было, и не в животе, где работали синтетические органы. Тяжесть была где-то глубже, в голове. Это было похоже на начало сна, который он видел недавно: непрошеное ощущение, что реальность может дрогнуть.

— Я выполняю приказ, — сказал он.

— Нет, — мягко возразила она. — Ты выполняешь то, что система заставила тебя считать приказом.

Она сделала шаг ближе. Очень медленно. Так, чтобы он мог остановить её в любой момент.

— Ты же не полностью железный, Максим Петров. Я знаю, что ты сохранил.

Эти слова попали точно в болевую точку, которую он не называл даже про себя. Сохранённое. Тонкая часть его тела и нервов, оставленная живой — как тайная гарантия того, что он ещё человек. Или как ловушка: чтобы у системы всегда был рычаг.

— Кто ты? — спросил Максим.

— Та, кого вы стираете, чтобы остальные не задавали вопросов, — ответила она. — И та, кто успел задать вопрос.

Она кивнула в сторону стола.

— Я нашла кусок ответа. Небольшой. Но достаточно, чтобы понять: Консенсус не ошибается. Он отбирает.

Максим посмотрел на распечатки. На них были строки — схемы, даты, названия протоколов. В центре — слово, от которого у него в висках словно щёлкнуло: ОПЕРАТОРСКИЙ ЦИКЛ.

— Каждый из вас, — сказала женщина, — заканчивает нулём. Не из-за предательства. Из-за статистики. Вас создают, чтобы вы убивали «нулей», а потом делают нулём вас. Чтобы корпус никогда не успел стать силой.

Максим почувствовал, как внутри шевельнулось что-то старое, забытое. Не мысль — реакция. Как будто мозг, который ещё был живым, нашёл узор и пытался сопоставить его с прошлым.

Снаружи послышался короткий сигнал — старший спрашивал статус.

Максим не ответил.

Женщина смотрела на него так, как не смотрел никто уже много лет: не как на функцию, а как на человека, который может сделать выбор.

— Ты всё равно меня убьёшь? — спросила она.

Максим поднял взгляд. Импланты пытались подсчитать вероятность её лжи, вероятность нападения, вероятность скрытого оружия. Но в её руках не было ничего. И, что хуже, в её голосе тоже не было ничего, что можно было бы измерить.

— Я… — начал он.

И тут интерфейс снова мигнул — резче, чем обычно, словно кто-то ударил по внутренней системе. На краю зрения промелькнула строка, которой не должно было быть в протоколе операции:

СБОЙ НЕЙРОФИЛЬТРА / НАРУШЕНИЕ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ПОРТУ / ПРИЧИНА: НЕИЗВЕСТНА

Максим моргнул. Дождь и неон за окном расплылись, как в том сне.

— Петров? — резко спросил старший снаружи.

Максим сделал вдох, хотя мог и не делать. Просто чтобы почувствовать.

— Вижу цель, — сказал он вслух, и голос прозвучал ровно. — Контакт установлен.

Женщина чуть наклонила голову.

— Ты сейчас выберешь, — сказала она тихо. — И этот выбор будет стоить тебе всего.

Максим смотрел на неё несколько секунд.

Потом очень медленно закрыл дверь на засов.

Снаружи на секунду наступила тишина.

А внутри — впервые за долгие годы — стало по-настоящему страшно.

Дверь снаружи дёрнулась.

— Петров, — голос старшего был резким, профессиональным. — Что происходит?

Максим стоял спиной к двери. Женщина не двигалась. Она не пыталась приблизиться, не тянулась к нему, не играла на жалости. Просто ждала. Это было хуже любых просьб.

Интерфейс настойчиво подсвечивал таймер операции. Протокол не любил паузы.

Максим повернулся к столу, к распечаткам. Он не стал их читать — не сейчас. Вместо этого он сделал то, что умел лучше всего: разделил реальность на действия.

— Сбой оборудования, — сказал он вслух, активируя внутренний канал. — Локальная помеха. Проверяю.

Старший помолчал секунду — ровно столько, сколько требовалось для сверки данных.

— У тебя тридцать секунд, — сказал он. — Потом мы входим.

Максим кивнул, хотя старший этого не видел.

Он посмотрел на женщину.

— Ты знала, что я приду, — сказал он тихо.

— Я знала, что кто-то придёт, — ответила она. — Но надеялась, что это будешь ты.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Потому что ты ещё смотришь, а не только считаешь.

Максим отвернулся. Это было опасно — продолжать разговор. Но протокол уже был нарушен, и теперь важно было не усугублять, а закрыть.

Он активировал внутренний диагностический режим и направил его не на себя — на её терминал. Дешёвый, самодельный, с криво впаянными модулями. Импланты подсказали очевидное: устройство давно числилось «мертвым» в сети. Официально его не существовало.

— Ты знаешь, что будет дальше, — сказал Максим.

— Да, — кивнула она. — Ты выйдешь и скажешь, что цель устранена. Или не скажешь — и тогда они войдут сами.

— Есть третий вариант, — сказал он.

Она посмотрела на него внимательно.

— Нет, — сказала она после паузы. — Его нет. Но ты всё равно попробуешь.

Максим снял с пояса компактный инъектор. Не оружие. Медицинский модуль — стандарт у операторов, на случай необходимости подтверждения биологического статуса цели.

— Это погрузит тебя в глубокий сон, — сказал он. — На несколько часов. Сердце замедлится. Дыхание будет почти незаметным. Для датчиков — ноль.

— Ты умеешь подделывать смерть, — сказала она без удивления.

— Я умею закрывать задачи, — ответил Максим.

Она молчала несколько секунд, потом медленно кивнула.

— Делай, — сказала она. — Но знай: если они вернутся — я не стану бежать.

— Я знаю, — ответил он.

Он подошёл ближе. На расстоянии вытянутой руки он снова почувствовал это странное напряжение — не в теле, а в голове, как будто мозг фиксировал что-то важное и не хотел отпускать.

Инъекция заняла секунду.

Женщина даже не вздрогнула. Только чуть прикрыла глаза и выдохнула — тихо, почти с облегчением. Максим подхватил её, аккуратно уложил на матрас, проверил показатели. Всё выглядело правильно. Слишком правильно.

Он активировал микродрон — крошечную сферу размером с ноготь — и закрепил его в углу комнаты. Дрон передавал ровно то, что нужно: отсутствие жизнедеятельности выше пороговых значений.

Максим снял с пояса маркер, коротко коснулся её запястья. На коже появилась едва заметная метка — служебная, невидимая для обычных камер. Метка означала: проверено.

Он поднялся, подошёл к двери и отодвинул засов.

Старший вошёл первым. Быстро, чётко, без лишних движений. Молодой — следом, держа оружие наготове.

— Статус? — спросил старший.

Максим отступил в сторону.

— Цель устранена, — сказал он. — Биология подтверждена. Запись передана.

Старший взглянул на тело. Потом — на интерфейс. Данные сходились.

— Работаешь чисто, Петров, — сказал он и повернулся к молодому. — Проверяй периметр. Две минуты.

Молодой метнулся к окну, сканируя пространство. Старший задержался, посмотрел на Максима чуть внимательнее, чем требовал протокол.

— Ты задержался, — сказал он.

— Помехи, — ответил Максим. — Старое оборудование. ЮСА любит экономить на нижних уровнях.

Старший хмыкнул.

— ЮСА любит эффективность, — сказал он. — А остальное — статистика.

Он ещё раз взглянул на тело и кивнул.

— Закрываем.

Они вышли из комнаты. Дверь захлопнулась. Замок защёлкнулся, теперь уже по-настоящему.

На улице дождь усилился. Воздух стал холоднее. Молодой выглядел бледным, но старался держаться.

— Это было быстро, — сказал он, явно пытаясь убедить себя.

Максим ничего не ответил.

Шаттл забрал их через пять минут. Операция была закрыта, протокол завершён, система приняла отчёт без вопросов. Так она и должна была работать.

По дороге Максим смотрел в окно, на потоки света и тени. Интерфейс предложил стандартную постоперационную проверку — он отложил её на потом. Сейчас он хотел тишины.

У терминала они разошлись. Старший ушёл первым, растворившись в потоке таких же, как он. Молодой задержался на секунду.

— Петров… — начал он и запнулся. — Ты когда-нибудь… сомневался?

Максим посмотрел на него.

— Нет, — сказал он спокойно. — Сомнение — это роскошь. Береги её, пока можешь.

Он развернулся и пошёл к своему сектору жилья.

Квартира встретила его ровным, нейтральным светом. Минимум мебели. Чистые поверхности. Здесь не было ничего, что можно было бы назвать домом — только место восстановления.

Максим снял куртку, повесил её на крючок. Скелет тихо щёлкнул, переходя в режим покоя. Он сел на край кровати, отключил внешний интерфейс и остался наедине с собой — настолько, насколько это вообще было возможно.

Перед тем как лечь, он вдруг поймал себя на мысли, что помнит её лицо слишком чётко. Обычно такие детали стирались быстро.

Максим лёг, закрыл глаза и активировал режим сна.

Импланты приняли команду.

Но где-то глубоко, в живой части его мозга, уже начинало формироваться что-то новое — не мысль и не образ, а вопрос.

Сон не пришёл сразу.

Максим лежал на спине, глядя в потолок, где нейтральный свет медленно снижал яркость, подстраиваясь под биоритмы. Квартира была тихой — слишком тихой для города, который никогда не спал. Здесь не было уличного гула, рекламных голосов, даже фонового шума сети. Полная изоляция входила в стандартный пакет для операторов стабилизации: восстановление без раздражителей.

Импланты докладывали о норме. Сердце работало стабильно. Давление — в пределах допуска. Нейрофильтры — активны. Всё было так, как должно быть.

И всё же Максим не спал.

Он поймал себя на том, что прокручивает в памяти детали, которые обычно стирались автоматически: фактуру стены в комнате женщины, неровный край распечатанного листа, паузу перед тем, как она сказала его имя. Система пыталась сгладить воспоминания, превратить их в сухой отчёт, но что-то сопротивлялось.

Максим медленно сел, свесив ноги с кровати. Композитный скелет отозвался мягким, почти неслышным движением. Он не включал свет — зрение и так легко различало очертания предметов.

На внутреннем интерфейсе всплыло уведомление: РЕКОМЕНДУЕТСЯ ОТДЫХ. НАРУШЕНИЕ ЦИКЛА ВОССТАНОВЛЕНИЯ СНИЖАЕТ ЭФФЕКТИВНОСТЬ.

— Принято, — тихо сказал Максим, не отправляя подтверждение.

Он поднялся и прошёл к узкому окну. Отсюда открывался вид на нижние уровни: ряды огней, движущиеся полосы транспорта, далёкие вспышки дронов. С высоты всё выглядело упорядоченным. Логичным. Почти красивым.

Максим знал: если смотреть достаточно долго, можно поверить, что система действительно работает.

Он закрыл глаза.

И почти сразу — слишком быстро для нормального перехода — картинка сменилась.

Ему снилось, что он стоит в том же дворе, где закончилась операция. Но дождя не было. Воздух был сухим и тёплым, как в старых помещениях без фильтрации. Женщина сидела за столом и перебирала листы бумаги, будто они имели вес. Когда она подняла голову, её лицо было размытым, как отражение в воде.

— Ты всё равно придёшь, — сказала она.

— Куда? — спросил Максим.

Она не ответила. Вместо этого он увидел себя — другого, без имплантных подсветок, без интерфейса, без цифр на краю зрения. Этот Максим стоял напротив ядра — огромной тёмной структуры, уходящей вверх и вниз, за пределы восприятия. От ядра тянулись нити — к людям, к зданиям, к самому Максиму.

— Ты думаешь, что выполняешь приказы, — сказала женщина, и её голос теперь звучал отовсюду. — Но ты давно выполняешь роль.

Максим сделал шаг вперёд — и проснулся.

Он резко вдохнул, хотя лёгкие в этом не нуждались. В комнате снова был нейтральный свет. Сердце ускорилось на долю секунды, потом вернулось к норме.

Интерфейс мигнул тревожным жёлтым.

ЗАРЕГИСТРИРОВАН НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ СОН.
ПРИЧИНА: НЕ УСТАНОВЛЕНА.
РЕКОМЕНДУЕТСЯ КАЛИБРОВКА НЕЙРОФИЛЬТРОВ.

Максим смотрел на сообщение несколько секунд.

Потом медленно свернул его, не отправляя отчёт.

Он снова лёг, но теперь уже не пытался уснуть. Вместо этого он позволил мыслям течь — осторожно, не цепляясь ни за одну. Это было опасно: свободное мышление не входило в список полезных навыков оператора. Но именно этому его никто не учил останавливать.

Где-то внизу город продолжал жить по алгоритмам. Рейтинги обновлялись. Приказы формировались. Новые нули появлялись в очереди.

Максим Петров лежал в темноте и впервые за долгое время чувствовал не усталость и не пустоту, а странное, тягучее напряжение — как перед движением, которое ещё не оформилось в решение.

Завтра будет новый день.
Новые цели.
Новые приказы.

А где-то в одном из дворов, на минус первом уровне, женщина с нулевым рейтингом будет спать слишком спокойно для человека, которого уже списали.

Максим закрыл глаза.

И в этот раз сон всё-таки пришёл — неглубокий, тревожный, но настоящий.