Предел тишины

— У вас терминал не работает!

Кассирша, устало смотревшая на меня, поднимает брови и восклицает:

— Так вы ж уже оплатили покупку!

Я держу пакет с продуктами в одной руке и банковскую карту в другой. Невольно нахмурившись, пытаюсь прокрутить в голове свои последние действия. Поднимаю к глазам чек, непонятно как оказавшийся в руке. Возникает размытое, полупрозрачное воспоминание — смытое и неясное, будто отголосок сна.

Пожилая женщина в очереди вздыхает:

— Нынче был сильный взрыв на солнце. В новостях сказали, сильная волна от него будет. Может, на неё реакция.

Напряжённо улыбаюсь, спешно прячу карту в карман куртки и направляюсь к выходу.

Сегодня на работе выдался тяжёлый день. Завтра приедет проверка, и, как всегда, мы к ней до сих пор не готовы.

Я занимаюсь рекламными стойками и плакатами: проверить наличие, обновить, убрать лишние. Знаю свою работу хорошо, многое делаю на автомате.

Понимая, что до конца рабочего дня осталось полчаса, а мне надо оформить ещё две стойки, начинаю нервничать. Задерживаться я сегодня не планировала и решила взглянуть, смогу ли всё доделать завтра, перед открытием магазина.

Я вышла в торговый зал и ошарашенно уставилась на стойки со столовыми приборами.

«Может быть, это не те?» — прошлась по залу, проверила. Все стойки на месте, в полном порядке.

«Ничего не понимаю», — нервно почесала затылок, подавляя панику.

Взяла в кабинете планограмму и сверила с ней расстановку и товар. Всё верно, всё на своих местах. Какое‑то странное ощущение возникло в груди — холодное, неприятное. Устало отмахнувшись от него, я направилась в раздевалку.

Крепко ухватившись за поручень, тяжело поднялась в полупустой автобус. Плюхнулась на сиденье и с наслаждением вытянула гудящие ноги.

Ехать всего четыре остановки, и я изо всех сил стараюсь держать глаза открытыми. Если засну, придётся вызывать такси — время уже позднее, последний автобусный рейс.

Сейчас приеду, в магазине куплю молоко, хлеб… Ах, да, надо не забыть про сок — дочь просила. Можно ещё к чаю что‑нибудь захватить.

Вспоминаю, как вчера обожгла язык кипятком. Кончик до сих пор онемевший и немного покалывает.

В салоне раздаётся надоедливый писк — какой‑то из приборов у водителя подаёт сигнал. Он вгрызается в подкорку мозга, мешает думать. Такое ощущение, что этот звук заполнил всё вокруг.

Вдруг меня накрывает ощущение, будто я хотела что‑то сделать, но забыла. Чувство неудовлетворённости наваливается на плечи. Нахмурившись, пытаюсь поймать мысль, которая летает возле самого уха. Перебираю в голове все варианты: «Что я могла забыть?» Ничего не подходит. Надо отвлечься.

Поднимаю голову.

Тишина.

Мелкие брызги дождя холодят лицо.

Переступаю с ноги на ногу.

Хруст песка на асфальте.

Я стою на улице, возле пустой остановки, автобуса не видно. От неожиданности впадаю в ступор, не понимаю, где нахожусь. Смотрю вокруг, но не могу ни на чём сфокусировать взгляд. Когда я покинула автобус?

Лишь смазанные элементы: придержалась за спинку сиденья, чтобы не упасть, шорох открывающихся дверей, прохлада вечера в лицо…

Память услужливо подкидывает воспоминание: «Так вы ж уже оплатили покупку!» Мысленно отмахнулась от него. Я подумаю об этом позже.

Кухня для меня — место силы. Шипение масла, ароматы готовящейся еды. Тихое бормотание телевизора и монотонные движения успокаивают. Баночки со специями — моя гордость. Очень люблю готовить национальные блюда разных народов. Друзья уже наслышаны о моей страсти и после каждого своего путешествия привозят что‑то новенькое.

Я мельком смотрела какой‑то новый фильм и готовила мясной соус, наслаждаясь процессом готовки. Потянулась за ножом, поводила рукой и не нашла его. Куда он пропал? Я осмотрелась, открыла шкафчики — нигде нет!

— Милана!

В комнате дочери регулярно скапливаются пустые кружки и бокалы, которые она забывает относить в кухню. Вот только нож ей зачем?

— Милана!

Открываю дверь в это царство беспорядка, оглядываю стол и полки.

— Где кухонный нож?

— Сейчас не знаю, а утром лежал в кухне на столе.

— Зачем ты его брала? Ещё и потеряла!

— Я не трогала его, сказала же! — говорит убедительно.

— Наведи порядок в комнате, устроила бардак!

Хлопнула дверью и вздрогнула от громкого звука. Помассировала виски, пытаясь успокоиться. «Что за напасть такая, не испарился же он!»

Взгляд упал на журнальный столик в прихожей. На нём — моя потеря. Кровь прилила к лицу, щёки запылали. В раздражении стиснула кулаки и топнула ногой. Как он сюда попал? Последний час я была в кухне, практически не выходила оттуда… Разве что ответить на телефонный звонок? Может быть, собралась нарезать овощи, но услышала, как звонит телефон? Нож был в руках, положила его на стол рядом с телефоном.

«Да, наверное, так и было», — решила я, не замечая, как царапаю ногтями деревянную ручку ножа.

— Мам, а когда мне в поликлинику надо?

— Вроде бы завтра, сейчас бельё развешу и посмотрю талончик.

— Блин!

— Что случилось?

— Не хочу завтра, понедельник — день тяжёлый!

— Ну хочешь не хочешь, а зуб надо лечить. Даже в понедельник.

Лёжа в кровати в полусне, понимаю, что так и не уточнила, на какой день запись. «На завтра, я практически уверена».

Утром в городе пробки. Из‑за гололёда едем медленно, останавливаемся каждые несколько метров. Я подняла Милану пораньше, и вышли из дома мы с большим запасом времени, поэтому я не боюсь опоздать.

В поликлинике дочь, уткнувшись в телефон, устроилась ждать в кресле, а я встала в очередь в регистратуру.

— Здравствуйте! Мне нужна карточка, у нас запись к стоматологу на одиннадцать тридцать.

Медсестра взяла высокую стопку карточек всех, кто записан на сегодня, и стала искать нашу по фамилии.

— Назовите дату рождения, — попросила она, перебрав все карточки дважды.

Громко щёлкая клавишами, ввела данные в компьютер.

— У вас запись на четверг, в одиннадцать тридцать!

Я быстро пригладила волосы, поправила пальто.

— Правда? Ох уж эти мужчины! Это муж записывался по телефону и, видимо, неправильно запомнил! — сочиняю я на ходу.

Как хорошо, что дочь сидит в отдалении и не слышит наш разговор.

— Милана, поехали домой! Врач заболел, и запись перенесли на четверг!

— Ну вот, зря тащились через весь город! Лучше бы поспала подольше! Ещё раз теперь ехать! Все каникулы насмарку!

Причитания дочери действуют на нервы, хочу закричать, чтобы она перестала ныть и замолчала. Вдох‑выдох… Вдох‑выдох…

— Не злись. У меня, вообще‑то, тоже отпуск, я тоже люблю поваляться в постели. Я уже всё им высказала, и нам принесли извинения, что не позвонили и не предупредили.

Дочь нехотя направляется к выходу. С облегчением понимая, что выкрутилась, — за ней.

Не люблю утро: ранний подъём, туман в голове, негнущееся тело. Если бы каждый день мне задавали вопрос, выспалась ли я, ответ был бы один и тот же.

Самый ненавистный атрибут начала дня — будильник. Терпеть не могу его звук. Кучу мелодий перепробовала, но каждое моё пробуждение проходит в раздражении.

Отключаю затекшей рукой назойливый звонок, осторожно потягиваюсь. Яркий свет пробивается сквозь веки, и глаза от этого открываться отказываются. Удивительно, почему солнце так ярко светит? Неужели я что‑то опять перепутала и проспала до обеда?

Чувствуя, как злость и досада захлёстывают меня, хватаю телефон и смотрю время. Ещё шесть утра. В комнате включён свет. Взгляд падает на тумбочку у кровати: на ней в ряд лежат кухонные ножи.

С трудом подавила в себе порыв бежать в комнату дочери, чтобы разобраться, зачем она это учудила. Сначала надо успокоиться. Закрыла глаза, глубоко дышу. Пульс замедлился, раздражение отступило.

В памяти, словно обрывки сна, показались моменты: я, шатаясь, иду в кухню… Опираюсь рукой о стену… Раскладываю на тумбочке ножи…

Тело парализует страх оттого, что ещё я могу вспомнить. Тихонько заглянула в комнату Миланы, присмотрелась: дышит. С облегчением собрала ножи и отнесла их в кухню. Не хватало ещё дочь разбудить. Нет никакого желания объясняться перед ней.

Последнюю неделю очень плохо себя чувствую. Просыпаюсь с тяжёлой головой, плохо соображаю. Весь день состояние такое, будто кто‑то медленно, через трубочку, тянет из меня жизненные силы. Энергии едва хватает на готовку. Взяла отпуск за свой счёт. Надо восстановить здоровье.

— Мама! Проснись!

Подскакиваю в постели от настороженного зова Миланы.

— А? Что случилось?

Дочь стоит у моей кровати, сдвинув брови, всклокоченная после сна.

— Что творится в прихожей?

Спросонья мысли медленные, вязкие.

— Не поняла?

— Посмотри сама!

Поднимаюсь с постели, выхожу из комнаты. В прихожей всё вверх дном: разбросаны книги, статуэтки и всякая мелочёвка, которая стояла на полке. Верхняя одежда свалена в беспорядочную кучу на полу. Любимая куртка Миланы изрезана в клочья. Приподняв за петельку, рассматриваю ровные лоскутки. Что ж, эта куртка никогда мне не нравилась. Что такого дочь в ней нашла? В голове ожил звук разрезаемой ткани.

Последнее время дочь отдалилась от меня. Понимаю, что шестнадцать лет — переходный возраст, меняются приоритеты… Но взгляды, которые Милана бросает на меня, когда думает, что я не вижу, очень тревожат. Ощущение, что мой ребёнок меня боится, не покидает. Она чаще пропадает у подруги, избегает долгих разговоров, стала запираться в комнате. У меня есть запасной ключ от её двери, но, конечно же, я им не воспользуюсь. Я уважаю её личные границы и насильно нарушать их не буду.

Уже семь вечера, а за окном ещё светло. Люблю весну. Она дарит энергию, надежду на лучшее, желание творить.

Пока я нарезаю овощи для салата, Милана увлечённо, и потому немного громко, рассказывает мне об экскурсии, на которой была днём с классом. Это действительно интересно. В городе открыли экспозицию с находками из ближайшего городища. Теперь в музее можно посмотреть древние украшения, посуду, даже фрагменты скелетов. Археологи обнаружили огромное количество оружия: топоры, копья, ножи.

«Интересно, сохранилась у них острота? И как их использовали: разрезали плоть или протыкали? Моим кухонным ножом, пожалуй, можно и горло перерезать, и заколоть, если захочется…» — проносится в голове.

Что‑то изменилось. Милана ошарашенно смотрит на меня, всем телом вжавшись в стену позади себя. На лице — неприкрытый ужас.

Я стою перед ней с ножом. Держу его остриём вниз, вцепившись в рукоятку, и двигаю рукой вверх‑вниз, словно втыкаю его во что‑то. Или в кого‑то.

— Дочь, ты чего?

Она молчит, губы её подрагивают.

— Ты меня испугалась, что ли? Да я задумалась просто, об этих ножах. Ты так красочно рассказывала, как их использовали, что я сама себя воином почувствовала!

Милана хмурится, во взгляде переплетены тревога и непонимание. Медленно встав, она направляется к выходу из кухни, всё время лицом ко мне.

— Про ножи я ничего не говорила.

Я постояла несколько минут, переминаясь с ноги на ногу, слушая её торопливые шаги и щелчок замка в двери. Потом пожала плечами и продолжила нарезать салат.

«Странно, почему дочь так бурно отреагировала? Сложилось ощущение, будто она меня совсем не знает. Хотя ещё в детстве она всегда была очень впечатлительная. Видимо, это качество характера до сих пор осталось с ней…» — размышляю я.

— Привет!

Милана стоит на пороге моей комнаты, но не заходит.

— Доброе утро! Как спалось?

— Так себе… Мам, меня Алиса к себе позвала на ночёвку, у неё родители уезжают на два дня, можно? Я учебники с собой возьму, в школу вместе будем ходить.

Надеюсь, это не связано со вчерашним происшествием на кухне…

— Хорошо, но на учёбу не опаздывать! И только на два дня!

— Да, спасибо! Я прямо сейчас к ней пойду, только вещи соберу!

Два дня одиночества… Два дня гармонии с собой.

Чувство уюта, умиротворение, впервые за долгое время, не покидают. Они наполняют меня энергией, желанием жить. С упоением слушаю тихое тиканье часов. Хорошо…

Резкий звук открывающегося замка вернул меня в тревожную реальность. Звонкий голос дочери разрушил мою безмятежность.

— Мам! Ты дома?

Милана вбежала в квартиру, хлопнув дверью. Ключи с грохотом упали на пол. Звук разрезал тишину. Я вздрогнула. В груди что‑то качнулось — быстро, неровно. Прощай, исцеляющее безмолвие.

Как‑то давно прочитала фразу, которая до сих пор осталась в памяти: «Там, где дети есть, — нет места тишине». Улыбаюсь, вспомнив момент, который случайно подглядела пару недель назад: Милашка смешно танцует под любимую песню и пискляво подпевает. Это было так мило… Только вот громкая музыка быстро меня утомила, и я закрылась в своей комнате.

Взгляд упал на нож, лежащий на столе. Универсальный солдат, как я его называю. Измельчает продукты, точит карандаши, режет бумагу. Острое лезвие, удобная деревянная ручка. Он — как продолжение руки. Мой главный помощник. Ладонь лежит на рукояти. Гладкий металл приятно прохладен. Надёжный. Дыхание выравнивается.

Тишина. Только тихое тиканье часов.

— Привет, доченька.