Предел усложнения

Здесь отсутствует не только свет — отсутствует сама возможность простого присутствия. Пространство не выглядит тёмным; оно ощущается плотным, равномерным, как если бы всё вокруг было заполнено неподвижной средой, не допускающей различий. Формы не видны, но они существуют — как давление на границе восприятия.

Иногда возникает краткий внутренний импульс, и тогда становятся различимы вертикали — стволы, неподвижные и гладкие. Они не уходят в землю и не тянутся вверх. Они просто фиксированы, словно однажды были установлены внутри этой плотности и с тех пор не изменились.

Деревья полые. Это чувствуется, если приблизиться. Внутри нет ни сердцевины, ни остатка содержания — только завершённая пустота. Некоторые стволы пересечены трещинами, но трещины не ведут к разрушению. Они — как застывшие линии прежнего напряжения, которое когда-то было живым, но теперь закреплено навсегда.

Он движется между ними.

Движение — единственное, что отличает его от леса. Стволы не смещаются. Он — может. И всё же в этом смещении нет направления, нет цели, нет уверенности, что он действительно удаляется от чего-либо.

Он не помнит момента, когда оказался здесь. Но иногда — очень редко — возникает ощущение, что когда-то существовало состояние без этой плотности. Не светлое. Не радостное. Просто менее сложное. Состояние, в котором чувство не требовало объяснения.

Это ощущение не воспоминание.
Скорее — фантом утраченной простоты.

Теперь любое внутреннее движение распадается раньше, чем успевает стать целым. Стоит появиться ощущению — как вокруг него начинают формироваться связи. Попытка понять, что именно он чувствует, превращает неясный импульс в структуру. Структура закрепляется. Появляется новый ствол.

Лес не сопротивляется.
Он не защищается.
Он просто усложняется.

Сначала он думал, что наблюдает его со стороны.

Он пытался различить закономерность, выделить отдельные узлы, проследить, как одна связь переходит в другую. Ему казалось, что если он поймёт конфигурацию целиком, то обнаружит слабое место — точку, где можно остановить разрастание.

Но всякий раз, когда он сосредотачивался, сеть становилась гуще. Там, где прежде ощущалась относительная разреженность, возникали новые переплетения. Даже сомнение в необходимости анализа становилось частью структуры.

Осознание не освобождает.
Осознание цементирует.

Он больше не проживает состояние — он фиксирует его.
Не чувствует боль — а отслеживает её форму.
Не переживает утрату — а анализирует механизм утраты.

И каждый акт фиксации оставляет после себя вертикаль.

Иногда он подходит к стволам, в которых трещины особенно глубоки. Приближаясь, он ощущает странное совпадение: пустота внутри дерева напоминает ему собственное внутреннее пространство. Не потому что они одинаковы, а потому что оба лишены движения.

Постепенно становится трудно различить, где заканчивается лес и начинается он сам.

Импульсы внутри него усиливаются — и корни переплетаются плотнее. Он пытается снизить напряжение, остановить внутренний разбор, но сама попытка контроля становится ещё одной связью. Здесь невозможно просто быть. Любое “быть” мгновенно превращается в схему.

Он начинает подозревать, что лес не окружает его.

Лес — это форма, которую приняло его собственное стремление понять себя до конца.

Когда-то, возможно, структура была менее плотной.
Когда-то ощущение могло существовать без немедленного анализа.
Но этот момент давно пройден — не через ошибку, а через последовательность.

Он искал ясность.
И получил фиксацию.

Однажды, во время особенно слабого импульса, он ощутил участок, где корни не переплетены так плотно. Пространство там казалось менее напряжённым — не свободным, не открытым, а просто не вовлечённым в текущую конфигурацию.

На мгновение возникла мысль: возможно, это и есть то состояние, в котором можно существовать без разбора.

Он остановился.

И понял, что если приблизится, если попробует определить это место, назвать его, понять его природу — оно станет частью сети. Новый узел. Новый ствол.

Он не сделал шага.

Импульс постепенно угас.

Участок растворился в общей плотности — не потому что исчез, а потому что он не стал его фиксировать.

Теперь его существование сводится к странному равновесию. Он не ищет выхода — он уже понимает, что выход в такой системе будет лишь новой структурой. Он не пытается разрушить лес — разрушение породит дополнительные связи.

Он пытается удержать внутренний импульс ниже порога закрепления.

Не для спасения.

Для замедления.

Он не знает, существует ли предел усложнения. Возможно, наступит момент, когда структура станет настолько плотной, что движение — даже минимальное — окажется невозможным. И тогда различие между ним и лесом исчезнет окончательно.

Это не будет катастрофой.
И не будет освобождением.

Это будет совпадением.

Импульс возникает снова — слабый, едва различимый.

Где-то в плотности формируется ещё одна связь.

И он остаётся внутри собственной архитектуры, которая когда-то была попыткой понять себя —
а стала формой утраты.