Предел видимости

Холодный металл окуляра впивался в кожу над скулой. Леон поправил фокус, и Юпитер снова стал четким диском, окруженным крошечными, недвижимыми точками спутников. Там. Миры, отделенные от него не просто пустотой, а вечностью, измеряемой в световых годах. Воздух на холме был чист и разрежен, запах сосен смешивался с едва уловимым запахом машинного масла от старого экваториала, который он чистил днем.

Его стол был завален не стихами, а расчетами. Листы плотной бумаги испещрены формулами Циолковского, схемами многоступенчатых ракет, грубыми оценками масс, скоростей, энергий. Каждый лист – гимн невозможному. Даже самый оптимистичный сценарий требовал энергий, непостижимых для человечества. Антиматерия? Экзотическая материя? Теории. Красивые уравнения на бумаге, которые рассыпались при столкновении с реальностью фундаментальных констант.

Он знал цифры наизусть. До ближайшей звезды – Проксимы Центавра – 4.24 световых года. При сегодняшних скоростях – десятки тысяч лет пути. Поколения в металлической могиле, несущейся в вечной ночи. Или прорыв? Ускорить корабль до заметной доли скорости света? Масса растет экспоненциально. Энергия, необходимая для разгона даже крошечного зонда, превосходила все запасы Земли. А потом – торможение. Или пролет на запредельной скорости, когда система цели – лишь мимолетная тень на экране.

Его взгляд скользнул от Юпитера к Млечному Пути – туманной, мерцающей полосе, разрезающей небо. Миллиарды солнц. Миллиарды миров. И тишина. Глухая, всепоглощающая тишина радиоэфира. Ферми был прав, подумал Леон с горечью. Где они все? Или ответ еще горше: они тоже сидят у своих телескопов, заваленные расчетами, глядя на бесконечность, которую нельзя покорить, а только наблюдать.

Рука машинально потянулась к термосу. Горячий чай обжег губы, вернув к реальности холма, сосен, Земли под ногами. Твердой, надежной. Прекрасной, – признал он про себя. Но эта красота была клеткой. Золотой, комфортной, но клеткой. Его пальцы сжали ручку фокусировки телескопа. Микрон за микроном, подстраивая резкость. Он мог видеть кольца Сатурна, полярные шапки Марса, туманность Ориона – колыбель звезд. Он мог видеть так далеко, как позволяли законы оптики и чувствительность матрицы.

Но дотронуться? Пролететь сквозь туманность? Постоять на чужой планете под чужим солнцем? Это было из другой сказки. Физика ставила непреодолимый барьер. Скорость света – не просто ограничение техники, а фундаментальная константа Вселенной, железный закон. Расстояния – не просто цифры, а непреодолимые пропасти времени и пространства.

Он откинулся на спинку складного стула. Холодный воздух обжигал легкие. Звезды мерцали, холодные и безучастные. Его мечта разбивалась не о невежество или лень, а о саму ткань реальности. Не было врага, с которым можно было бороться. Не было стены, которую можно было разрушить. Была лишь бескрайняя, равнодушная пустота и законы, делающие ее вечной тюрьмой для всего, что тяжелее фотона.

Леон снова наклонился к окуляру. Юпитер все так же висел в черноте. Он знал, что завтра снова придет сюда. Будет снова вглядываться. Будет снова считать невозможные цифры. Не потому что надеялся. Надежды не осталось. А потому что смотреть – это все, что ему было позволено. Единственная связь с недосягаемым огнем. И эта связь была одновременно и благословением, и самым горьким наказанием. Он наблюдал. Все выше. Все дальше. Навсегда заключенный в пределах видимости.