Прекрасное посмертие постмодерна

- Этот вечер был не полней и не интересней прочих. Я, как и всегда, сидел за столиком в «Боссе» за очередным угольным наброском и всё чаще помышлял попросить у бармена спичек.

- Вам так не понравился рисунок?

- Скорее, мне так хотелось огня. Огонь – лучшее, что могут дать завершённые портреты.

- И вы получили свой огонь. Иначе бы не говорили сейчас со мной.

- Да, не спорю. Она тогда просто пришла и сказала, что ей осталось три часа. Не сказав ни слова ни о причинах этого, ни о том, что произойдёт по истечении этого срока. Я видел её впервые, но уже в следующий миг мы сидели за одним столом и пытались не замечать своего друг с другом незнакомства…

***

- Феликс Абель, - представился он и скомкал перед собой лист бумаги, переживший свою полезность.

- Абель? - девушка покосилась на то, что ещё мгновение назад было рисунком. - В честь вас назвали абелевы группы?

- Как много вы знаете об абелевых группах? - спросил Феликс с некоторым подозрением в голосе.

- Меньше, чем хотелось бы. А вы?

- Больше, чем нужно.

Девушка что-то, по-видимому, поняла и улыбнулась. Феликс же не понимал ничего, поэтому он просто придвинулся вперёд, положив подбородок на запястье, а локоть – на стол, и позволил любопытству преодолеть скуку.

- Вы математик? - задала девушка совершенно бесполезный вопрос.

- Пожалуй, художник. - Феликс пожал плечами. - В прошлом – картограф и профессиональный игрок в покер. Но был и математиком, впрочем. Когда-то был.

- Отчего же художник?

- Художник свободен. Он может делать что угодно и быть где угодно.

- И вы выбрали быть здесь? - девушка обвела взглядом шумный, безвкусно обставленный бар. - Почему?

- Всё просто. Здесь до вас я был никому не нужен, и меня это вполне устраивало.

- Вас тревожит внимание?

- Внимание, - пояснил Феликс, - обязывает ответом. Равнодушие же – утешает спокойствием, и спокойствие я предпочитаю обязанности.

- Однако, вы мне не отказали. Вы могли и дальше сидеть здесь спокойно, рисуя свои портреты. Отчего выбрали меня?

- Мне стало любопытно, - честно признался Феликс. - Знаете, когда незнакомый человек из многих выбирает тебя и говорит, что ему осталось лишь три часа, ожидаешь сюжета. Смысла. Смысла в нашем диалоге я всё ещё не вижу, а вот его очевидное отсутствие действительно вызывает интерес.

Девушка прищурилась.

- Разве уж во всём должен быть глубинный смысл?

- Я к тому привык. Я ведь художник.

- Допустим. А в чём был смысл того портрета?

- Подловили. - Феликс кивнул.

- Нет, скажите мне правду! Зачем вы его рисовали?

Собеседница произнесла этот вопрос на йоту твёрже остальных своих слов, но Феликс это заметил.

- Я не знаю. Привычка, леность, развлечение, забытье – вот всё, что было под тем портретом. Оттого и не страшно сжигать.

Девушка закрыла глаза и неудовлетворённо покачала головой.

- Может, тогда вы знаете эту самую правду? - поинтересовался Феликс.

- Правда в том, - девушка приоткрыла глаза, и Феликс заметил бледно-голубую радужку, - что вам это нравится. Вам нравится рисовать, нравится видеть, как ваша рука производит на свет образы, что вам небезразличны. А ещё вам нравится, когда весь мир замирает вокруг этого оживающего мгновения. Оттого вы и решили сжечь этот портрет, ведь он дал вам всё, что вы от него просили.

- А если я вам скажу, что вы не угадали?

- Тогда я вам не поверю.

- Но ведь я лучше вас знаю себя.

- А я лучше вас знаю людей.

Феликс улыбнулся слегка усталой улыбкой.

- Вы победили. Но это не объясняет того, как вы проводите свои последние три часа, что бы ни случилось после. Разве у вас не осталось ничего, что вы хотели бы сделать, кроме как расспрашивать незнакомца о его портретах?

Собеседница улыбнулась, и от её улыбки повеяло холодом. Холодом – но нисколько не морозным ветром, от которого хочется прятаться, скорее – кристально чистым льдом, застывшим в вечности мгновением.

- Нехорошо напоминать человеку об исходе его срока, вам так не кажется?

- Прошу меня извинить. Я лишь хочу узнать вашу мотивацию так же, как вы узнали мою.

- То, что я про вас сказала, никак лично к вам не относится. Это общечеловеческое стремление, а значит, настолько же много говорит обо мне, сколько и о вас.

- Тем не менее, между нами есть большая разница. Я не вижу перед вами смятого рисунка.

- Разница между нами лишь в том, что я свои три часа живу так, будто мне осталась вечность, а вы каждый свой миг живёте, будто у вас осталось три часа – и всё, что вы делаете, напоминает об этом. Между тем, у вас, как и у меня, нет ровным счётом ничего, что сколь-нибудь бы вас торопило.

- Меня торопит моя собственная смерть. После смерти я не смогу больше рисовать, а если художник не оставил после себя шедевра – будто и не было художника вовсе. И под этим я подразумеваю не кончину собственного тела, а что-то чуть более скоротечное – моё вдохновение и живость мысли не могут длиться вечно. Однажды мой огонь угаснет, останется лишь способность, и буду я рисовать пустые портреты, за фасадом которых нет ничего…

- И вас не тревожит, что в мире уже были Дали, Микеланджело, Ренуар? Великих превзойти непросто.

- Другой на моём месте оскорбился бы, - заметил Феликс с лёгкой ироничной улыбкой.

- Но не вы.

Феликс кивнул.

- Создать шедевр, достойный великих – нынче почти невозможная задача. Всё, что можно было придумать, придумано, и теперь многие бросились искать смысл хотя бы в переосмыслении. Но это нисколько не значит, что нужно прекращать искать что-то, чего мир ещё не видел.

- Но ведь вы не ищете, - сказала собеседница с туманной улыбкой, и Феликс приподнял бровь. - Искали поначалу, правда, но сейчас просто несёте с собой ту причину своим действиям, что в начале пути не позволяла вам сдаваться. Но всё изменилось. Сейчас вы рисуете, потому что вам это нравится, привычно оправдываясь великой целью.

- Кто вы? - спросил Феликс после минутной заминки.

- Я – одна из тех, кто обитает по ту сторону смерти. Вы родились в мире умирающих, в обществе изобилия средств и недостатка возможностей и с самого рождения не знали жизни. Вы стремились жить, подражая тем, кто жил прежде, но признайтесь себе честно – попытки эти для вас всегда были тщетны. На карте человеческой мысли не осталось больше белых пятен, и вы всё странствовали по этому миру в поисках последней нехоженой тропы. Но вы умирали слишком долго, Феликс Абель. Позвольте пригласить вас в прекрасное посмертие.

***

- Она рассказала мне о своём рае. Мы говорили с ней, говорили, забыв вовсе об условленном трёхчасовом сроке. Она рассказывала мне о стихах, что люди её мира пишут друг другу. Стихах, что отстали от нынешнего момента на век или два, стихах, вовсе не выдающихся плотностью смыслов или глубиной метафор; они брали лишь то, что им нужно, из накопленного историей поэзии мастерства, и брали без излишней жадности. Она рассказывала о художниках, что рисуют просто, но по-своему хорошо; говорила о писателях, что сочиняют истории лишь друг для друга, не надеясь на популярность или успех. Она пришла из мира счастливых творцов, смирившихся с собственной смертью, и звала меня за собой в этот мир.

- И что после?

- А после назначенные три часа прошли. Я сидел за столом, на столе лежала горстка тёплого пепла, а рассудок всё не желал ко мне возвращаться. Я думал, что огонь подобен смерти, раз любые мои рисунки сгорали в нём так же легко, как этот, и что никогда больше в жизни я бы не смог создать что-то настолько же прекрасное, как этот портрет.

- И поэтому вы обратились ко мне?

- Я искал её. Искал везде, где она, как мне казалось, бывала раньше или могла бы побывать. Я много рисовал – и каждый мой портрет с того дня хранил туман её улыбки и холод её взгляда. Спрашивал каждого вокруг о ней, показывая непохожие друг на друга портреты, — ведь не может же быть так, что видел её во всём этом мире лишь я один. Но сколько бы я ни искал, ответа не было до сих пор. Отозвались лишь вы.

Изящный человек в строгом белом костюме, что сидел рядом с Феликсом под тенью парковых деревьев, отставил в сторону свою трость и задумался. Он думал, закрыв глаза, несколько долгих минут, за всё время которых не двинулся ни разу. Его острые черты лица, сохранившие свою молодость к зрелому возрасту, казались выточенными из неживого камня.

- Скажите мне, друг мой, - проговорил искусно точёный камень, не открывая глаза, – на что вы сейчас надеетесь?

- Я бы хотел продолжить тот разговор, что мы с ней не закончили. И, возможно, никогда в этой жизни не останавливаться.

Человек в костюме открыл свои глаза странно-фиолетового оттенка и грустно улыбнулся.

- Некоторые слова столь источены временем, что потеряли силу своего исконного смысла, - сказал он, - поэтому, прошу, услышьте их так, будто слышите впервые. Есть в этом мире то, что невозможно обратить вспять, и некоторых людей вам больше не суждено встретить на своём пути. Но если бы Анима хотела сказать вам больше, она бы сказала, уж поверьте моему слову.

- Выходит, вы тоже не сможете мне помочь?

- Я не смогу оправдать вашу надежду. - Человек с фиолетовыми глазами покачал головой. – Могу лишь поручиться за то, что если вдруг вы не делаете этот шаг, потому что боитесь оказаться в своём посмертии одиноким, то вы боитесь напрасно. Она вас ждёт.

Феликс вздохнул.

- Это очень грустно.

- Вы, несомненно, правы.