Премудрый пескарь эпохи декаданса

В тихой, мутной заводи, где даже солнечные лучи растворялись в ленивом иле, обитал необыкновенный Пескарь. Не подумайте, что это был обыкновенный представитель ихтиофауны, озабоченный поиском дафний и спасением от щучьих зубов. Нет, это был Пескарь-интеллектуал, Пескарь-философ, успевший за свою долгую жизнь познать тщету всего сущего.

Его предок, чьи подвиги известны из народных сказаний, прятался под корягой из страха. Наш же герой возвёл это уединение в философский принцип. «Моя нора, — размышлял он, перелистывая плавником воображаемые страницы Шопенгауэра, — это не убежище труса. Это — келья мыслителя, добровольно удалившегося от пошлой суеты бытия. Тьма вокруг — не отсутствие света, а символ изначальной, апокалиптической бессмысленности мироздания».

Стоило какой-нибудь молодой, полной сил плотве проплыть мимо, мечтая о будущем нересте, как Пескарь язвительно усмехался в усы: «Смотрите-ка, воля к жизни в её самом вульгарном проявлении! Бедняги не ведают, что их стремление продолжить род — всего лишь слепой инстинкт, обрекающий новое поколение на ту же цепь страданий».

Вести свои пессимистические наблюдения он предпочитал в личном дневнике, который вёл острой палочкой на мягком речном иле. Записи были полны глубокомыслия: «Вторник. Вода стала ещё мутнее. Не есть ли это метафора всеобщего помрачения рассудка? Легкий ветерок рябит поверхность. Символ шаткости и иллюзорности любых надежд. Прекрасно».

Однажды мимо его коряги проплыла стайка карасей, горячо спорящих о том, как сообща прочистить засорившуюся протоку, чтобы вернуть реке течение.

«Послушайте, коллега, — обратился к нему самый пылкий из карасей, — присоединяйтесь! Вместе мы сможем оживить нашу заводь!»

Пескарь смерил его взглядом, полным превосходства.

«Оживить? – с горькой иронией произнёс он. – А есть ли в этом жизнь, скажите на милость, хоть капля смысла? Вы хотите просто… двигаться. А движение – это суета. Я же предпочитаю движение мысли. Глубокая, стоячая вода куда как более философична, нежели бездумный, шумный поток».

«Но ведь без течения вода зацветает и протухает!» – попытался возразить карась.

«Fin de siècle, дорогой мой! Fin de siècle! – с наслаждением протянул Пескарь. – Всеобщее протухание и есть закономерный финал. Наша задача – не суетиться, а с достоинством и вкусом переживать этот упадок. Это и есть высшая форма существования мыслящего существа».

Караси, пожав плавниками, уплыли. А Пескарь погрузился в новые размышления о бренности бытия.

Величайшим наслаждением для него было наблюдать, как мимо его убежища проплывала рыболовная блесна. Вместо того чтобы в ужасе шарахнуться вглубь, он замирал, испытывая почти эстетическое удовольствие.

«О, – декламировал он про себя, – взгляните на этот сверкающий символ абсурда! Он манит, обещает нечто новое, но несёт лишь гибель. Разве это не идеальная метафора самой жизни? Мы все клюём на блестящую приманку, за которой скрывается холодная сталь небытия. Жизнь – это лишь отсроченная смерть, а потому – самое разумное – это вообще не участвовать в этой пошлой ловле».

Так он и жил, вернее, переживал собственный упадок. Он стал местной достопримечательностью. Молодые пескари, чьи умы ещё не были отравлены глубиной, с насмешкой называли его «Премудрым» и уплывали на поиски приключений и пищи. Он же лишь снисходительно качал головой, жалея этих неразумных младенцев, обречённых на прозрение через страдание.

Но вот лето выдалось на редкость знойным. Дни стояли такие жаркие, что речка, и без того ленивая, стала заметно мелеть. Рыбы забеспокоились. Караси и пескари суетливо рыли на дне ямки, пытаясь найти хоть каплю влаги. Даже старый, видавший виды Ёрш, вечный скептик, покинул своё укрытие и пытался организовать переселение в более глубокий плёс.

Только наш философ оставался невозмутим. «Паника, – записал он в дневник, – есть признак низкого, нефилософского сознания. Вода уходит? Что ж, это лишь подтверждает мою теорию о всеобщем иссушении, о конце великой реки жизни. Наблюдать за этим – последний долг мыслящего пескаря».

Он с иронией наблюдал, как его бывшие обидчики мечутся в поисках спасения. «Бегите, суетитесь, – думал он, – ваша агония придаёт моему сибаритскому покою особый, пикантный шарм».

Наконец настал день, когда вода под его корягой превратилась в густую, тёплую жижу. Солнце безжалостно палило его некогда прохладное убежище. Последний его луч, пробившись сквозь ветви, упал прямо на высохшую спину философа.

Пескарь почувствовал, как его жабры сковывает сухой ил. Но даже сейчас он не потерял своего величия. Собрав последние силы, он с горькой и торжествующей усмешкой прошептал в надвигающуюся тьму:

«Я… знал… Я предвидел… Fin de siècle… Всё… к лучшему… Конца… не было… только… угасание… Как… прекрасно…»

Он испустил дух, полный сознания собственной правоты. Так и окончил свои дни Премудрый пескарь эпохи декаданса, став жертвой не засухи, а собственного ума, доведшего простой инстинкт самосохранения до степени утончённого духовного паралича. Он так и не понял, что, воспевая конец, он всего-навсего банально сдох, пока другие, менее умные, но более жизнеспособные караси, всё же нашли себе новое пристанище.