Престидижитатор

«Старость — не радость», — думал седой, невысокий престидижитатор, подтягивая сползающее трико.

— Дед! Ты куда монету дел? — сурово спросил охранник и резко встряхнул иллюзиониста за лацканы карнавального фрака. Сукно затрещало, под ноги посыпались золотистые пайетки и, подхваченные ветром, улетели в сторону ярмарочных ворот.

— Ты брал монету у этих людей? — охранник зло взглянул на семейную пару в лёгких клетчатых пальто, стоящих неподалёку. Женщина нервно поправляла волосы, мужчина брезгливо держал за поля цилиндр фокусника. Волшебная шляпа была выцветшей, изрядно затасканной и невероятно обыкновенной.

— Брал, — прозвучало едва слышно.

— Ага! — охранник грубо дёрнул старика и поволок вглубь ярмарки.

К семейной паре присоединился худощавый мальчик в такой же клетчатой одежде. Уже втроём они поплелись следом. Выхватив у отца цилиндр, паренёк нахлобучил трофей на лопоухую голову, но тут же получил от матери подзатыльник, ойкнул и уронил шляпу в грязь. Поднимать её никто не решился.

— Иди-иди! — подталкивал старика конвоир.

Вагончик смотрителя ярмарки торчал ступенькой под скрипучим чёртовым колесом. Из люлек, снующих вверх-вниз, на битумную крышу сыпались фантики, попкорн и тлеющие окурки.

Внутри вагончика пахло кислым пивом и плесенью. За столом, заваленным рваными афишами, сидел квадратный человек.

— Что?! — раздражённо бросил он, не отрывая взгляд от чёрно-белого телевизора: чёрно-белые красотки под адский галоп зажигали безудержный канкан.

— Кража, шеф! — доложил охранник и толкнул старика вперёд.

— А-а?! — протянул смотритель и, покосившись на испуганного иллюзиониста, взревел:

— Опять ты!

Тот сжался и опустил голову.

— Вот, взял у людей монету для фокуса, и баста! — выдал охранник.

Клетчатая семья мычала и кивала, толкаясь у распахнутой двери.

— Что баста? — смотритель встал и выключил телевизор.

— Я её уронил… потерял.

— Угу, потерял. Конечно! Что за монета?

Охранник сдвинулся в сторону, освобождая место клетчатому мужчине.

— Да, собственно, монета пустяковая. После девальвации они уже и не в ходу, — тот растерянно взглянул на жену — та крепко держала мальчика за руку и не поднимала взгляд.

— Ну, я же тебе говорил, не стоило оно того, а ты… — растерянно зашептал мужчина.

— Так какая монета? — громко напомнил о себе смотритель.

— Всего пять сольдо…

— Что?!

Смотритель упёрся кулаками в стол, вновь превратившись в квадратного человека, и закричал так, что задребезжали стёкла в окошке:

— И вы тратите моё время! Тратите моё время на эту хрень!

Семейка рванула к выходу. Охранник побледнел и вытер ладонью мокрый лоб.

— Мне надоело! — громыхнул смотритель. Шагнул к старику, схватил пятернёй худой подбородок фокусника и задышал в лицо:

— Карло, ты меня слышишь? Мне надоело! Чтобы ноги твоей на ярмарке… Или я тебя покалечу! Будешь гуттаперчевым шутом, без рук, без ног и дурной головы. Понял?

Старик часто и быстро кивал, по щеке скатилась слезинка. Зажмурившись, он отшатнулся в угол.

— Пошёл вон! — утомлённо выдал смотритель и указал на дверь.

Вечером в каморке Карло сдвинул шторку с нарисованным очагом и достал старую шарманку. Бережно смахнул пыль с потускневших, некогда лаковых завитков. Из потайного кармашка на рукаве вытащил заветную монету и, сдвинув очки на кончик носа, осмотрел её.

Тусклый кружок имел глубокие царапины и затёртую чеканку.

«Такая же старая, как я».

Повертев пятачок в руке, он аккуратно опустил его в щель над ручкой шарманки. Монетка звякнула и оживила музыкальный механизм.

— Что ж, заведём пружинку и будем слушать.

Старик медленно раскручивал ручку по часовой стрелке.

— И шарманки сейчас не нужны, и пятачков не найдёшь, — кряхтел он. Осторожно встряхнул инструмент — внутри зазвенело.

«Рано открывать эту копилку, — подумал старик, — Откроем сегодня другую».

Он громко вздохнул и приготовился окунуться в воспоминания.

Память хранила немногое, лишь главное: каштановый парк у реки, где в погожий день в шарманку попадало не меньше двадцати монет; покойного Джузеппе, предложившего пять сольдо с дырочкой и на ниточке, чтобы музыка не прекращалась никогда; сбежавшую деревянную куклу — последнюю надежду на старость; долгие бессонницы, от которых невозможно проснуться; и солнечный день, потерянный во времени, но бесконечно яркий, праздничный и манящий. Манящий в совсем другую жизнь.

«Эх, старость — не радость!»

Он отжал стопор. И музыка зазвучала.