Преступление и наказание

В кузнице повисла зловещая нехорошая тишь. В могиле и то повеселей как-то — опарыши там бодрёхонько возятся, плесень вонючие побеги пушит да топорщит. Жучки-червячки копошатся. Движуха. Пир на весь мир. Горой да с пригорочком.

А тут-то совсем у нас мрачняк.

Я выразительно поглядел на малого, эдакую собственную миникопию, разве что с рожками на макушке и чернявенького. А после красноречиво приложил коготь к губам.

«Ни шороха, ни звука!» — прошипел я для пущей убедительности. Маэлька сосредоточенно кивнул. Он у меня пацан сообразительный, весь в меня. Схватывать на лету — это у него генетическое, и неважно, что в основном люлей и звездюлей схватывает. Зато на лету, с ходу! Оп!

Мы дружно замерли, аки бывалые партизаны зашухарившись за грудой сваленной дроблёной руды. Хранилась она тут недалече от печей для удобства, в специально выдолбленной в скале нише. От кузни нас отделяла разве что пара толстых дублёных шкур, занавешивавших проём в кладовую. Вот такая хлипкая преграда, почти ничегошеньки. Но времени схорониться получше не было. Мы и улики-то прятали кое-как, впопыхах. А всё потому, что некоторые вообще за этим вот самым коварным времечком не следили! Ну некоторые — это в данном случае я. Ну а чё поделать? Натура творческая, увлекающаяся. А тут ещё и решил сынке пример подать. Очень я это дело любил — когда в воспитательном процессе меньше слов. Так оно нагляднее — воочию видеть. И подал пример-то, нах. Правда, плохой. Как обычно. С хорошими примерами мне не выгорало, хоть ты об стену убейся! Зато с плохими и охереть, какими плохими выходило с полпинка блестяще. Виртуозно. Непревзойдённо. И совершенно спонтанно. Даже и решись кто нарочно повторить такой результат, не угнался б за мной, блять, ни в жисть! Умение природное.

Тем временем по ту сторону тяжёлых шкур раздались размеренные, по-строевому, шаги. Такую-то поступь ни с чем не спутаешь. Мы на пару аж дышать перестали. И моргать. На всякий случай. А то мало ли. Вон и волосы под шапкой на затылке у меня зашевелились, хотя это явление исключительное — меня шибко-то ничем не проймёшь. Навидался дерьма всякого, хоть мемуары пиши, да всё недосуг. Забот подённых и так хватало — не до апокрифов мне было, не до них. Работа — дом. Дом — работа. Заебись, распорядок. Канонический. А вот помню я времена.. ну их на!..

Я-то ладно, пожил достаточно, — судорожно вцепившись в стену, подумал я. — А вот мелкий-то? Совсем ещё мелкий! Это ж как это?! Это ж где справедливость-то, нахрен, хвалёная? Хвост поджала и съебнула отсель! Нет в Аду справедливости! Да и на Земле-то, в хрустальном мире, она сплошь умозрительная. Под каждого прогибается на свой лад. Шаболда — ветер в жопе.

Вдруг чеканный шаг, раздававшийся в кузнице, резко стих. Я напряжённо навострился. Как же ж велик был соблазн в щёлочку подглядеть, в просвет меж шкурой и откосом, чё там? Успели те сраные заготовки в тигле расплавиться? Если нет... Ох, ёбана, не сварили б нас тогда в чане с закалочным маслом живьём.

И тут из-под завеси повеяло жаром, видно, печную заслонку сдвинули, а затем по помещению прокатился гулкий клацающий звук, потом ещё. Я не сдержался, вытянул шею и глянул-таки в зазор. Буквально одним глазком. На каменном полу валялся оплавленный кусок одной из тех разнесчастных заготовок. Другая изуродованная железяка, только что выуженная из тигля и раскалённая добела, была зажата в щипцах.

Всё. Пиздец на холодец. А такие молодые-красивые! Жить бы нам и жить ещё, мир украшать! Эх, судьбина-лиходейка, что ж ты за тварина беспощадная? Дрыном тебе по темечку!

Ладно. Теперь бы хоть выгадать себе наименее мучительную кончину. Ну прям лёгкой и безболезненной нам уже как своих ушей не видать, но всё одно, облегчить бы сию безрадостную участь малясь. А для этого следовало по-возможности продержаться тут, за шторкой, как можно дольше, и не выдать себя. В кузне завсегда такой скребущий монотонный гул стоял и запах окалины.. что услышать нас или учуять было довольно сложно. Я истово на то надеялся. И свято верил. Я вообще был прожжённым оптимистом: жизнь то и дело об меня хабарики тушила, а я слал её ко всем чертям и хуям, широко щерясь острозубой лыбой, и никак не дох. Ангелы — народец в принципе дохера себе живучий. А я, как штучный экземплярчик, заточенный на вящую непотопляемость, и подавно. Как меня только извести не пытались Ироды всякие, каким количеством хитровымудренных способов со свету не сживали — всё зазря да попусту. Воз, то есть я, был здесь и поныне, бодр и свеж, хорош. Собой пригож. И вот пришёл-таки тот смурной час на радость злопыхателям. Ничто и никто не вечен, ни под Солнцем, ни под Луной. Да и в принципе. Даже такому долгоживущему ангелу, коим был я, видать, суждено нонче сложить крыла и сгинуть в этой прокопчённой каморке. Зато на работу ебучую хоть переться не придётся, оба-на! Есть и в столь драматичном уходе из жизни свои плюсы. Они вон и на кладбище есть.

Я ободряюще подмигнул сынке, глядящему на меня широко раскрытыми глазёнками: он похоже сообразил, что наш план по сокрытию следов преступления провалился куда-то к драштумам. Хана. Преступление было раскрыто. Теперь оставалось только что потянуть время до наказания. Эх, может, хоть ребетёнка пощадят?

Стоило мне только подумать об этом, как шкуры, внахлёст закрывавшие наше убежище, распахнулись. И на нас гневно глянули, сощурившись, алые, как рубины, глаза.

«Ходу!» — на бегу выкрикнул я. И мы с мелким, как тараканы от тапка, опрометью прыснули в разные стороны.

Я попался первым. Был пойман за капюшон толстовки, а заодно и за волосню. Одно быстрое движенье сильной руки и всё. Мой забег на выживание бездарно оборвался. Дальнейшее сопротивление не имело никакого смысла. Я уповал лишь на то, что отпрыску всё ж удастся избежать моей скорбной участи. Но увы: Маэля сгубило любопытство. Он на миг замешкался, притормозив за наковальней, глянуть, как меня ща распинать будут. И тотчас был поднят за шиворот второй рукой.

«Вот так бесславно в эдаком-то году в таком-то округе закончился род сей», — последнее, что оставалось вывести каллиграфическим почерком в книге нашей жизни. «Кабздец». Ой, то есть «конец».

«Вы что тут натворили, а, разбойничья порода?! — глухо процедила моя ненаглядная сквозь зубы. — Кто вас в кузницу звал? Оба сейчас получите у меня по шее, балбесы!»

Приговор был зачитан. Обжалованью не подлежал. Оставалось разве что одно…

«Это всё он!» — синхронно, будто долго готовились и только и ждали своего часа, мы с сынкой тыкнули друг на друга пальцами. Такой слаженной зеркальности движений стоило позавидовать. Ну или хотя бы поаплодировать. Увы, руки у наших судеб решательницы были заняты нами. Особо в ладоши не похлопаешь. Разве что лбами нас столкнуть. Наверняка она об этом подумывала, моя душенька.

Лила вздохнула, недовольно покачав головой. Рога её, нарядно и внушительно отливали багровым в зареве, струившимся из щели не до конца задвинутой печной заслонки.

«Ладно, Маэль — что тут взять? Наследственность не задалась — оно и ясно. Подрастёт, так, может, ещё, умом разживётся, — озвучила любезная жёнушка моя свою излюбленную присказку, подбираясь к сути. — Ну а ты-то? Как с такой дурью в голове ты до своих лет дожил, всё никак в толк не возьму?»

Да, мораль у благоверной всегда была одна. Подивиться, какой я редкий дурак. Вломить. Понять. Простить. Всего четыре стадии. Я их уже вызубрил наизусть. Первую стадию можно было, скрепя сердце, перетерпеть: оно мученикам за веру положено. А вот вторая мне шибко не нравилась. Потому, я почти что заискивающе проворковал: «Только твоими стараниями и живу на сём грешном свете: как ещё-то?»

Рука, державшая меня за капюшон балахона и за патлы вкупе, как за упряжь, разжалась. Но счастье от обретенья иллюзорной свободы продлилось недолго. Секунд примерно парочку. А после мне нещадно треснули по затылку. Аж шапка на лоб съехала. И я чуть не курлыкнулся мордой в наковальню. То есть ликом иконописным: ну хоть разок бы какая мразь портрет бы чирканула уже, пока лик-то не помяли, чесслово! Ишачишь, значит, до потери совести, ну то есть пульса, как проклятый, за себя и за того парня, и где, бля, цветы-овации? Иконы в окладах драгоценных да росписи Брюллова по сырой штукатурке под куполами соборными? Где, спрашивается?! Ага, в рифму, нах.

Но работа — это отдельная, сука, боль. Сейчас же у меня случился долгожданный отпуск. Отдых с детьми, надо сказать, самая изощрённая разновидность мазохизма. После такого отпуска ещё один отпуск давать должны по идее. Вообще семейное счастье — то ещё изысканное извращение. Знаем в этом деле толк, как говорится. Наши вкусы весьма специфичны.

Я обиженно потёр затылок, поправляя шапку.

«Не надо мне тут! — погрозила пальцем Лила. — Набычился! Сейчас ещё наподдам! Вы мне сколько заготовок угробили, олухи?»

Маэльку она уже по малолетке выпустила досрочно — его в принципе лупили не часто. Потому что кругом был почему-то виноват я. Какая-то, блять, суровая цикличность бытия. Если ты старше, значит, ты и получай по башке за каждый совместно реализованный косяк, то есть проект! Хорошо быть мелким!

«Сколько заготовок испохабили, а, сознавайтесь?» — уперев руки в боки, впилась в меня взглядом, аки пустынник в кость, моя душенька.

«Две», — брякнул я, исподволь глядя на оплавки на полу.

«Не зли меня, шнурок», — с легко угадываемой голосе угрозой нахмурилась Далила.

«Пять», — решил ещё поторговаться я на всякий случай. Может, когда правда вскроется, у меня и отпуск закончится?

И снова получил по затылку.

«Сколько. Штук. Хуже будет, если мне самой считать придётся».

«Десять!» — буркнул я сердито. Никакого уважения в этом доме!

Лила прищурилась, видно, намереваясь ещё мне отвесить, что б уж с гарантией сойтись в количестве потерь на производстве.

«Десять! Десять!» — не выдержал Маэлька, обеспокоившись вопросом моей целости и сохранности. С мамкой-то так не покутишь: у той армейская дисциплина. Профдеформация у неё прям.

Но, что самое досадное, мелкому у жены доверия было больше, чем мне. Вот ёкарный бабай, ну. А всё потому, что наследственность-то пресловутая — штука обоюдная. Маэлька ведь и её родня тоже, как-никак. У Лилы-то ещё будто бы был шанс его воспитать приличным демоном — с соплячества ведь знакомы, не чужие нелюди. А вот меня уже вряд ли ей удалось бы в нужную стезю направить и выровнять колдобины моего характера. Но она, жена, честно старалась. Не теряла, так сказать, энтузиазма. Она ж у меня боец! Вояки вообще бывшими не бывают. Но и я оказался не лыком шит — так просто в дугу не согнёшь и маршировать по плацу не заставишь!

А вообще мы с ненаглядной регулярно друг дружке мозги причёсывали до прямоты извилин. Цирюльня, нах.

«Значит, десять?» — пристально поглядев на кровиночку, уточнила Лила. Малой кивнул, не отводя взгляда. Я недовольно тёр затылок.

«Вот к папаше твоему у меня вопросов больше нет, — супружница махнула на меня рукой. — У него если день прожил и проблем себе и другим не нажил — значит, впустую. Ну а ты что? — обратилась она к сынке. — Уже вон какой большой, а всё туда же?»

Тут Маэль стыдливо потупился, пробормотав еле слышно и невольно притом подхихикнув: «А мне смешно было смотреть, как у папки ничё не получается».

«Э, да в смысле? — встряхнулся я. — Чё это не получается?! Всё у меня получается! Ты вон получился же!»

«Ну из всякого правила есть исключение», — ухмыльнулась Лила. Я возмущённо скрестил руки на груди.

«Мечи ковать — это тебе не шантропу всякую малахольную гонять по подворотням. Ремеслу учиться надобно, а не так, что пришёл и наворотил тут. Да и руки из того места потребны. С этим, конечно, тоже не сложилось».

Я вознамерился ответить, восстановить историческую справедливость: мол, наша служба, знаете ли!..

Но жёнушка словечка вставить мне поперёк не дала. Повдоль тоже.

«Что же, — таки объявила она решительно, — смогли испортить — сумейте исправить. Начнём с подготовки руды…»

Я украдкой попятился к выходу. Так. Свалить по-тихому на Гребень и накидаться там.. то есть отсидеться…

«Вообще-то у меня отпуск! Заслуженный!»

Тут Лила так глянула на меня, что просто к месту пригвоздила. Без длинных речей. Очень простой и доходчивый невербальный посыл — «свалишь щас — этот отпуск, мало того, что заслуженный, так будет ещё и последний!»

…

Долго ли коротко ли… Я лично склоняюсь к тому, что долго. Охуеть, как!

В общем мы с малым сидели на каменном приступке, оба чернющие, какими, бля, драные черти не бывают, и бессмысленно, ошалело, как загнанные кони, таращились вдаль, на низкое багровое небо, иссечённое громадными молниями то крест, то накрест, по всякому короче.

Тем временем из кузни вышла Лила, участливо потрепала мелочь по голове, и заметила: «Вот, что такое труд да дело».

После чего от души хлопнула меня по плечу. Я чуть с приступка не сверзился. Мне показалось, я щас прямо тут ничком шлёпнусь, растянусь во весь рост и не буду двигаться, пожалуй, до никогда в жизни. Сходил в отпуск, что называется. Нервишки, здоровье восстановил. Взбодрился, ага. Зарядился. Не согнуться — не разогнуться. На работу поскачу, как на праздник. Если, бля, встать смогу. А то скакалка чёт не очень фурычит.

«Ну, ломать — не строить? Понравилось?»

Жёнушка у меня умела в сарказм моего не хуже. Я красноречиво сжал губы в полоску.

«Подняли задницы и шагом марш приводить себя в порядок».

«Спасибо, мы и так в порядке, — съехидничал я. — Радикально чёрный цвет в столице в моде в этом сезоне».

Маэль почти восхищённо, но и сочувствующе покосился на меня.

Вот, что такое отвага. Сила характера. Крепость духа. Я уже затылком чуял неотвратимость воздаянья за смелость.

Но жена, она ж завсегда тебя перехитрит.

Лила присела рядышком вытирая руки о фартук: «А чего ты огрызаешься? К общественным работам привлекли? Ой, шнурок, ну что с тобой будешь делать? Нравится оно тебе, что ли? Дураком прикидываться? Хорошо выходит! А ты ведь далеко не дурак. Уж я-то знаю. Ну хобби тоже надо уважать».

Она нарочно хлопнула меня по спине, выбив облачко чёрной пыли. И встала.

«Как комедию ломать надоест, сына отмой. А то он чисто сталевар-литейщик. И себя тоже. Ты в естественного окраса мне больше нравишься».

С этими словами душенька моя ушла наводить порядок в мастерской.

Я поглядел на чумазого малого. Он — на меня. Безвыходность, однако. Сынка тяжко вздохнул. Жуть, до чего не любил он эти (ё)банные процедуры. С детства. А я не любил его отстирывать.

«Чё, деваться некуда: пошли оригинальный окрас возвращать мамке на радость».

И мы пошли. Авгиевы конюшни вычистить — херня. Отмыть угвазданного вусмерть отпрыска, который не любит мыться — это даже Геракл бы просрал такой подвиг. Это для самых, блять, стойких вызов.

Отмывалось оно плохо. Маэль весь извертелся и изнылся. Но мы работали на износ.. то есть на результат. И добились и достигли. Таки удовольствовавшись внешним видом кровиночки, я пустил его на волю, и он быстренько свинтил куда подальше, к любимым зверюгам в стойло, покуда ему опять не стали уши шоркать. В прямом смысле: ших-ших.

Я тоже выдохнул, а потом в отражении мутной водицы увидел себя. Ёб… ладно, я хотя б брыкаться и фыркать не стану. Погнали. Чистота — залог, блять, здоровья. Чтоб я ещё раз к кузне этой разнесчастной подошёл! Просто ж хотели всего-то ножичек по красоте заебошить с мелким. А по итогу натурально попали в кабалу: загружали печь, плавили там руду со всякими примочками, тридцать раз да по три прокляли жизнь, пока добились нужных соотношений примесей в стали. Отвалы разгребали… Рабы на галерах в сравнении с нами, бесправными, филонили, охламоны ленивые! А мы вот въёбывали по самое оно. Пятилетку за три ёбаных года! Кое-как слябы выплавили. А это даже не заготовки! А потом нас амнистировали. А то б и скопытились по цвете лет.

Я принялся угрюмо соскребать с себя грязь и полоскать шмотки. Только чуть освежился, вернул немного прежнего лоску, как по чешуе, змеящейся по спине, скользнули острые когти, пробежав по позвонкам, как по клавишам. Ух, аж до макушки пробрало.

«Ты, шнурок, змей такой, прям красивый, даром что обалдуй. А когда не выделываешься — цены тебе нет».

Подкаты у моей жены были тоже ещё те. Но я на наши семейные будни не жаловался. Совместные тяготы и радости — дело добровольное, хотя зачастую не обходится без принудительных работ.