Претенденты

Сегодня утром Рикша Ржавоед решила помереть. Не успел её муж разлепить глаза от колючих солнечных лучей, как уже услышал хрипящее старушечье ворчание: “Всё, хрена-с-два я ещё утречко встречу. Лягу, подохну и буду Груумшу в морду плевать…”

Вообще в гоблинских общинах было не принято заранее сообщать о своей грядущей гибели. Всегда оставался шанс, что пасть посмертия, пытаясь проглотить прогорклую гоблинскую душу, скривиться в отвращении и выплюнет её обратно. В этом случае разочарование родных и близких слишком опасно.

Но Община Горбатых Крючищ вообще славилась, как очень миролюбивая, а семейка Ржавоедов и подавно. Фатальные потасовки в деревне происходили не чаще раза в неделю и Ржавоеды участвовали в них как-бы нехотя. Лениво и трусливо они били морды уже раненых соседей, проявляя задатки умилительного миролюбия.

Поэтому, когда старуха Рикша уведомила всё семейство о своём желании, все отнеслись к этому с мягким энтузиазмом. Причастные собрались делить наследство.

В пропахшем топлёным жиром обеденном зале сообразили палату наследников. Старый овальный стол отодвинули к стене. Сейчас в зале, кроме виновницы торжества, было лишь трое гоблинов. Они расселись по выставленным кругом стульям, словно собирались играть в гляделки на выбывание. Все трое были вооружены: не только для поддержания живого и продуктивного диалога, но и на случай, если Рикша внезапно решит отменить свои похороны. Сама старушка сидела в кресле-качалке в углу комнаты, положив на колени фамильный самострел. Спор шёл уже добрые полчаса и гоблинша пребывала в состоянии предсмертной полудрёмы.

– Отнюдь! Свинюшки в пятнадцать голов — это вам не гвоздь с кузницы слямзить. Моя дорогая маму-уленька видит эти рыльца токмо по дням вольготным: вот на этном самом, получается, столе. А кто, спрашивается, следит за скотинкою? А ваш покорный слуга — Барут Ржавоед. Стало быть свинюшки и без того мои. – щуплый гоблин, низенький даже по сравнению с сородичами, говорил с вальяжным придыханием. Как фокусник-недоучка, Барут тщетно пытался скрыть визгливые нотки за пеленой импозантной речи. Будучи самым старшим сыном Рикши, он справедливо решил, что должен отхватить самый сочный кусок в наследстве.

– А я вот не слышал чтоб тебя кто-то хвалил. Зуб даю, что ты с этими свиньями только хлев делил на правах соседа. – пробурчал Жбан, единственный внук, которого узнала старуха — высокий мордоворот с повязкой на глазу. Увидев как Барут хватает ртом воздух от возмущения, гоблин продолжил, заталкивая это возмущение ещё глубже в глотку первого сына – Ну или на правах хряка-производителя.

– То-то мне свиные морды напоминают кого-то… – просипела Рикша в углу, но на неё не обратили никакого внимания.

Третий гоблин, покрытый шрамами, как мешок торговца шилом, издал протяжный звук на границе между рыком болеющей кошки и хрипом умирающего от обезвоживания. Звук получился таким озлобленным и агрессивным, что оба собеседника крепче сжали сабли, словно приготовились парировать неизбежные оскорбления.

– Если бы у тебя… – третий громко откашлялся и сплюнул на угли в покрытой сажей дыре, которую в гоблинской архитектуре называли камином. – Если бы у тебя, Жбан, вместо лошадиной жопы была голова, то может ты и услышал бы как этот старый гондон хвалится своими “свинюшками” каждый день.

– Рожер, ну хватит тебе, давай без дураков. Буду я ещё следить за тем, что там говорит этот… – начал верзила, но его бесцеремонно перебили.

– Вот если тебе, сука такая, надо заливать мухоморовых настоек как глазоньки раздупляться, то и не перди теперь своей лошадиной жопой всякую эту… как её…

– Клевету и недоверие. – с заметной неуверенностью в голосе подсказал Барут Ржавоед. – Этно вестимо крайне неприятно слухивать. Предлагаю оставить мою скотинку мне, а вот на фамильное копьишко в семь локтей длиной я, стало быть, не претендую.

– Я бы тебе и ржавый багор не оставила. – проворчала Рикша.

– А вы, маменька, помирайте скорее. Уж больно на душу довлееть это чуйство неопределённости.

– Копье моё! – гаркнул Жбан и для убедительности стукнул себя кулаком по колену. – Чтоб такую вещь, да в ваши волосатые лапы! На кой хрен копьё свинопасу или калечному ветерану.

– Это ты меня калечным обозвал? Циклоп вонючий! – подал голос Рожер и широко облизнулся смакуя готовые к бою оскорбления – Уродец ты пришибленный! Когда дети тебя, падлу, перестанут дразнить за то, что у тебя нос тупой как картофелина и висячий как хуй Ржавоеда старшего, тогда и поговорим про калек!

Жбан нахмурился и приоткрыл рот, подыскивая обидные слова, но тут ему было крыть нечем. Рожер, его двоюродный брат, которого Рикша помнит только потому, что они вместе бились на одном поле, и правда обладал роскошным носом. Длинный, острый и волосатый, как гусиное перо. Поэтому верзила решил зайти с другой стороны:

– Может и доверил тебе копьё, не был бы ты двадцать с хвостиком лет рабом людишек.

– В этной реплике, однако, есьм истины зерно. – боязливо добавил Барут.

Рожер на это картинно схватился за сердце и завизжал:

– О нет! Вельможи! Знатное племя золотой свинопашни низвергает меня! Я прям на месте щас сдохну от стыда! Как мои кривые ноги смеют топтать эту ебучую землю?! – ветеран хрипло рассмеялся. В Рожере погибал актёр и этот смех был его предсмертным хрипом. – Да у нас каждый второй в невольниках побыл. Хочешь сказать, каланча, что я палкой орудовать не умею? Так давай ножичками поиграем! А нет, так зубы то за губы задвинь и не выёбывайся. Копьё моё!

– Поддерживаю. – прогундела Рикша разлепив сонные глаза.

– Тебя никто не спрашивает вообще! – сорвался на неё Жбан, но под вызывающим взглядом Рожера вздохнул и махнул рукой. – Ладно. Забирай. Не буду с тобой в эти бирюльки играть. Но барабан мой! Точно мой! Вы на нём даже играть не умеете.

– Извольте, доколе умение пользовать будет определять хто над приспособой музыкальною владеть будет? Этни щедроты для нуждающихся потребны. Для тех ручек крепких да ушей острых, что ритму зависимы. – говоря всё это Барут Ржавоед живо подался вперёд опираясь обеими ладонями о подлокотники. Глаза его искрились проникновенностью коровы смотрящей на стог сена за забором.

– Ты там варежку не разевай, свинопас! – прикрикнул Рожер – Это вообще-то я этот барабан сам сделал, сам старушенции подарил! – Подарки не отдарки. – веско проговорила Рикша поглаживая самострел на коленях.

– А заткнись ты. – отмахнулся от неё ветеран и продолжил – Какой вам барабан? Ты вообще играть не умеешь, на кой хен тебе барабан, а?! А ты умеешь, ну и что? Смастери свой и стучи по нему сколько влезет! Может со своим барабаном и о косяки дверные башкой биться не будешь.

– Я сейчас тебе по башке настучу… Мало не покажется. – хмуро ответил Жбан.

– Мало не покажется опарышам в нужнике, куда я тебя скину, если ты ебальник не скукожишь! Обожрутся до смерти! Мой барабан!

Терпение с тонким свистом горячего пара, окончательно покинуло голову гоблина-верзилы. Он поднялся со стула выхватывая саблю. Привыкший из-за своих габаритов к тому, что другие гоблины уже на этом этапе понимают намёк, он опешил, когда Рожер поднялся со своего места тоже обнажая оружие.

Барут, уже поняв, чем это всё закончится, вскочил со стула и бросился к Рикше. Старуха не сопротивлялась, даже не повела бровью, когда он схватил самострел с её колен.

Бой длился недолго. Рожер отпинал к стенкам зала стулья, освобождая себе место для манёвра. Он несколько раз ловко уклонился от широких выпадов Жбана и, выждав момент, поднырнул под руку верзилы и вонзил саблю в брюхо. Высокий гоблин захрипел, глаза его выпучились пытаясь выкатиться из орбит в поисках нового хозяина. Жбан с хлюпаньем втянул воздух, своим омерзительным для гоблинской братии носом, и грузно упал на пол, высвобождая лезвие.

Рожер выдохнул, посмотрел в глаза Барута, где, как в зеркале, отражалась смиренная решимость. Он рванулся к низенькому гоблину с хлюпающим визгом и не услышал за ним спуск тетивы самострела. Пронзив горло первому сыну старухи, Рожер уставился на свою грудь, откуда торчал кривоватый болт с пожухлым оперением. Он хотел выругаться, но сил хватило только медленно упасть на спину. Боли в затылке от удара об пол Рожер уже не почувствовал. Звука удара тоже не услышал.

Рикша флегматично оглядела окровавленный обеденный зал. Она порадовалась мысли, что её мужу нужно будет убирать трупы, протирать полы, ворча и ругаясь на весь мир в целом и на неё в частности. Гоблинша закрыла глаза и оскалилась собственным мыслям и внезапному ощущению свободы.

– Вот и хорошо. – сказала Рикша Ржавоед и умерла.