Превращение в жиле

Около трёх месяцев назад, когда трава была зеленее, а вкус домашней маминой еды не вызывал ничего, кроме слегка наигранного блаженства, всё было иначе. Я был счастлив. Счастлив от тех обыденных мелочей, которых уже не вернуть.

Сейчас же я полз по тонкому льду — который мог запросто треснуть в любой момент, и я бы упал, безвозмездно поглотился мглой бездны, и заплакал, без слов и эмоций, ведь все было зря, а валяющиеся в метре от меня труп, не давал права расслабиться и позабыть об этом хотя бы на секунду.

Уже полдня я неподвижно лежал на кровати, прижавшись к ледяной стене, с горькой ухмылкой на лице. Я смирился. Смирился чувствовать беспрерывное жжение, изъедавшее меня изнутри. Смирился с тошной болью выкашливать и высмаркивать гадкую дрянь, плодившуюся в моём теле. Смирился. Всё, что я любил, изуродовано. Как вкус того яблочного желе, который мама готовила мне летом по воскресным вечерам, раз и навсегда заместился в голове этой противной горькой слизью.

Вновь в глазах начало плыть, тем самым извещая об возросшей температуре. За ней и кашель возобновил свои болезненные удары по стенкам истерзанного горла, из-за чего я утратил возможность говорить. Только жалкие хрипы и раздражающие стоны исходили из моего иссохшего рта.

Я прекрасно помнил тот день, когда в городе стала властвовать Красная Смерть. Он был тёплым и солнечным. Обыденный лёгкий ветерок лез за шиворот прохожих. На улицах из стороны в сторону метались взрослые, детишки беззаботно игрались в песочницах. Выглядывая из окна, я видел молодого юношу, мчавшегося в больницу к жене после родов. Ещё парочка усталых людишек возвращалась с ночной смены, клюя носом. А кого-то с закрытыми глазами закапывали в землю. Но никто из них не мог знать, что совсем скоро мир рухнет и в мгновении ока заполниться трупами их родных и близких.

Мертвых десятками выволакивали из домов и с отвращением бросали где ни попадя, как мусор, который постепенно собирали в кучи и поджигали, с такой же отчужденной пустотой в глазах. Дороги быстро усеялись человеческими остатками и нельзя было и шагу ступить, не споткнувшись о чьи-то руки или головы. Было страшно, как в преисподней, но со временем все, кто хотел выжить, смирились - смерть стала обыденностью, и эмоции тут не к чему..

Однажды из-за двери в коридоре я расслышал шаги и нервные голоса людей. Я слышал их довольно отчётливо, но то ли из-за моего состояния, то ли из-за непонятной речи понять, о чём они говорили, мне не удалось. Немного позднее они постучались ко мне. В тот момент я осознал: пришло моё время отвоевать своё право на жизнь, и потому осуществил единственное, что было в моих силах — закричал. Да так, чтоб и покойники с того света услышали, что умирать я не собираюсь. И они ушли, так же стремительно, как и появились.

Вскоре я начал задыхаться кашлем без мимолетного облегчения, но продолжал оставаться в живых среди кучи костей за спиной.

И вот, находясь в предсонном бреду, я нехотя вспоминал прошлое.

Когда-то семья у нас семья была совсем не маленькая, да и не бедная, как то обычно бывает. Благодаря множеству ферм, кои возводились и управлялись моими предками на протяжении столетий. Никто из нашей семьи не знал бедности. И продолжалось бы всё так до скончания веков. Но после кончины моего отца, всё, что строилось до, развалилось горящими обломками людской жадности.

Оставшаяся родня будто волки, не дождавшись поминок, слепо разодрала по частям многовековое добро, а затем рассорившись, разъехалась по миру и сгинула, один за другим.

В те беспамятные времена мы с матерью остались совсем одни. И пусть денег нам хватало на все что пожелаем, отца, а тем более мужа, заменить это, увы, не могло. Под конец, когда, казалось бы, хуже уже быть не может снизу снова постучали. А случилось это…

…в то заснеженное утро декабря, когда мне было всего восемь. Как сейчас помню мы с друзьями прогуливался по замёрзлому льду, попутно бросаясь снежками из-за чего добротно промерзнув решили прийти домой, обогреться, выпить чаю и снова пойти на улицу.

Придя домой я оставив их наедине в гостиной, и спокойно отошёл на кухню за горячими напитками. Но не прошло минуты от моего ухода, как внезапный раздался крик. Не задумываясь, сходу захватив с собою поднос с драгоценным сервизом, я тут же побежал обратно. И, раскрыв дверь, ошеломил.

Нервно трясущуюся на полу, прятавшиеся под диваном силуэт оказался моей мамой. В тот же миг моя рука дёрнулась, и всё содержимое подноса рухнуло вниз с режущим уши звоном.

После того холодного неприятного дня я лишился сразу двух дорогих для меня вещей — друзей и подноса с сервизом. Позднее все-таки узнал, что поднос стоял чуточку дороже…

Спустя время, мама долго не покидала комнату, толи из-за страха, толи ненависти, которую она испытывала к всем, кроме своего сына. Она как зверь бросалась на людей, рвала горло вопя, что-то в не себя, чего мне явно не суждено было понять.

Теперь я остался один, один среди пустого, безразличного, мёртвого города, переполненного горелой плотью. Из-за чего негласно почувствовал облегчение, ибо уже ничего не имело смысла. Ни моё одиночество, ни страх, ни смерь, ни даже труп собственной матери лежавший прямо предо мной…

НИЧЕГО

Болезнь, иссушавшая меня, в очередной раз напомнила о себе излившейся изо лба жидкостью, кою я заметил лишь по потёкам. И нет, это был ни пот, ни слюна и даже ни кровь…а жиле?

Первые дни, когда я лишился чувств, всё это пугало и будоражило. Но сейчас я просто смирился. Я уже ничего не чувствовал, не видел и не слышал. Всё тело растеклось как та ненавистная слизь, что медленно становилась мною. Ведь когда ты не смакуешь вкуса еды, не чувствуешь тепла и холода, не воспринимаешь слов других, не различаешь цвета или хотя бы оттенки, не мыслишь, просто существуешь, то ты даже ни животное, ни человек. Просто жиле, которое имеет свой цвет.