Причинно-следственная связь

Причинно-следственная связь

Я больше не могу так. Мне хочется выйти к обрыву, в полночь, и завыть на Луну волчицею. Я больше не могу так!

Всю последнюю неделю, вот уже неделю, мне снится один и тот же сон; скоро я вообще перестану спать, потому что сначала он снился только ночью, теперь же в любое время суток, стоит мне просто закрыть глаза. Я чувствую, как схожу с ума.

Мне было двенадцать лет, когда я впервые прочла роман «Мастер и Маргарита». Тогда я мало что поняла, но более всего я сочувствовала… Фриде, которой все время, и после ее смерти, подавали платок, которым она душила… своего ребенка.

Я не знала тогда, насколько пророческим окажется мое сочувствие.

Моя беда случилась почти тридцать лет назад. Нет, я не душила своего ребенка, я родила на улице… чуть не умерла там, а новорожденного оставила там же, рядом с кучей мусора. Меня тогда спасли, я ползком добралась до больницы, там остановили кровь. Я свалила все на неудавшиеся домашние роды, а потом сбежала из больницы до приезда милиции. Сбежала как только смогла.

Это было почти тридцать лет назад, и все это время я не интересовалась тем, что стало с младенцем. Но вот уже неделю мне снится его плачь.

Я перепробовала массу снотворных, но хоть инструкции и обещают сон без сновидений, все равно я слышу этот душераздирающий плач, стоит мне хоть на миг закрыть глаза, а со снотворным все еще хуже, ибо никак не проснуться.

И вот сегодня произошло то, чего я так боялась – я поняла, что слышу плач уже не только во сне. Я чувствую, что с этим нужно что-то делать и я знаю, что именно.

Городок у нас маленький, в библиотеке архивы местной газетенки хранятся десятилетиями, поэтому я иду именно туда. И легко нахожу номер за нужный мне год, число и месяц. И вот столбцы криминальной хроники. Заголовок номер три, «рядом с мусорным баком на улице Строительная, 33, найден новорожденный мальчик». Прочтя новость до конца, я узнаю, что моего сына отдали в наш дом малютки.

И я иду туда. За небольшой гонорар там мне называют номер областного детского дома, куда по достижении двух лет, передали моего сына.

Через два часа я, за гонорар побольше, узнаю, что моего ребенка взяла к себе одна обеспеченная бездетная дама, которая тогда думала, что не может иметь детей.

Ее имя я нашла в телефонной книге областного центра и узнала, что двадцать лет назад дама с мужем переехала в Москву, где в итоге от законного супруга родила четверых детей. Но меня интересует не это, а то, что стало с моим сыном.

Но чтобы это узнать, мне нужно встретиться с Маргаритой Ильиной.

Ильина не сразу соглашается на встречу, но я представляюсь социальным работником, коим я на самом деле являюсь, одновременно я придумываю себе легенду, и в конце концов Маргарита Павловна назначает мне встречу в кафе рядом с ее домом.

Она рассказала мне, что мальчишку в доме малютки назвали Юрием. Отчество дали «от балды», по имени директора дома, Алексеевич. Фамилию Ильины позже дали свою. Но, когда мальчику исполнилось тринадцать, а у Маргариты с мужем родился четвертый ребенок, пацан сбежал.

— Я тогда недолго чувствовала свою вину, сказала себе «баба с возу, кобыле легче»; Юрка вообще с мужем с моим не ладил. А лет пять назад прочла в одном журнале для бизнесменов, его домой муж притащил, об одном очень успешном молодом предпринимателе, по фамилии Мельников. Смотрю на фото, а это наш приемыш.

И Маргарита надолго замолчала. Потом вдруг подняла на меня глаза и продолжила:

— Пару лет назад мой муж и я, мы были на грани разорения. Мой муж вложил все свои деньги в один инновационный проект, связанный с разработкой различных устройств слежения, и в одночасье мы потеряли почти все свои инвестиции. Только-только мы имели все, и раз… Мы были на грани нищеты в самом прямом смысле этого слова. Ни один банк не стал бы выдавать кредит людям в такой плачевной ситуации. И вдруг мне позвонил… Юрка. Позвонил и предложил помочь. Дал нам беспроцентную ссуду в полмиллиона долларов. Мы вернули почти весь свой капитал благодаря его щедрости. И рассрочку он нам дал на десять лет.

Маргарита замолчала, а я просто ждала продолжения, не торопя ее, и пила свой, давно остывший, кофе. Я понимала, что где-то тут есть подвох; жизнь научила меня, что раненый душою человек опасен, доверять ему – себе дороже.

Наконец, Маргарита подняла на меня глаза и я поняла, что она нашла в себе силы продолжить свой рассказ, а вернее, завершить его.

— А всего полгода назад мужу позвонили из одной крупной фирмы, занимающейся скупкой чужих долгов. Юрка продал им нашу долговую расписку, и, как вы понимаете, они нам никаких десяти лет предоставлять не собирались. Мы теперь должны отдать все до копеечки не позже 1 января следующего года. А это значит, что мы опять влезем в долги. Все, включая наших детей.

Маргарита помолчала, и добавила:

— Подлый, мстительный… урод!

Я махнула официанту:

— Принесите, пожалуйста, счет.

Потом сказала Рите, что я ее угощаю, и хотела уйти, но это оказалось выше моих сил, и я добавила:

— Я желаю вам, чтобы ваши неприятности закончились, хоть и не очень в это верю.

— Почему?

Я ждала этого вопроса, и ответ я заготовила в душе заранее:

— Прочтите роман «Парфюмер» Зюскинда, он даст вам более полноценный ответ на ваш вопрос, чем могла бы дать я.

— Я читала этот жуткий роман, и все равно не понимаю…

— Тогда я поясню, что у всего существует причинно-следственная связь. Вы взяли в семью сироту, и сразу Бог дал вам своих детей. Он наградил вас за добро. Но дальше вы не любили сироту, не были к нему добры, хотя через много лет вы приняли его помощь, думая, что он чувствует себя обязанным вам… Но обязанным за что? Так Бог отплатил вам за добро, а человек наказал вас за не-любовь. Мстительный и подлый? Это не больше чем то, чего вы заслужили.

Официант принес счет, я бросила бумажку, сказала «сдачи не нужно», и пошла к двери.

Не прошло и минуты, как Маргарита догнала меня.

— Я подумала, вам нужно знать: Юрика обвиняют в финансовых махинациях, а еще в доведении до самоубийства и в заказном убийстве. Его месяц назад арестовали. На его имущество и деньги наложен арест. Адвоката ему предоставили, денег на дорогого то у него нет. Это ее первое дело, она вообще только недавно степень получила, так она психолог. Все говорят, шансов оправдать его никаких. И по заслугам ему! Об одном жалею: что его не арестовали до того, как он продал нашу расписку. Так бы мы вообще ничего не были должны.

Мне хочется дать ей пощечину, но я сдерживаю этот импульс. Еще не хватало, чтоб меня за хулиганку на пятнадцать суток приняли. Сейчас подобное в мои планы не входит никак.

— А как ее имя? Адвоката? И адрес подскажите, если знаете?

— Зовут ее Анна… фамилию забыла. А, вот, вспомнила – Леснова. Адрес… да в справочнике адвокатских контор найдете.

Маргарита повернулась, чтобы уйти, и вдруг спросила:

— А вам зачем?

— Есть причина, но с вами у меня обсуждать ее нет ни времени, ни желания.

Быстрым шагом я направляюсь в справочное бюро, но отчетливо слышу шипение себе в спину, «хамка!» Ну, хамка так хамка, но это не я считаю себя невинной жертвой подлости, хотя сама совершила подлость.

Адрес Лесновой я узнаю быстро, и беру такси. Дороговато, но сейчас не время экономить, тем более, что эти деньги я зареклась тратить без острой надобности, а сейчас таковая надобность есть.

Секретарю Лесновой я представляюсь также, как и Маргарите, соцработником. Объясняю только, что мне нужно срочно с ней переговорить по поводу взятого ею уголовного дела.

Из-за закрытой дубовой двери я слышу голос, явно самого адвоката, не проходит и минуты:

— Войдите!

Войдя, я останавливаюсь на пороге, глядя на женщину, которая поднимается с кресла мне на встречу.

Я ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Передо мной стоит женщина среднего роста, с русыми вьющимися волосами до плеч, аппетитного телосложения, явно обладающую природной сексуальностью, лет тридцати-пяти, с большими глазами того самого «чайного цвета», в них прячется искорка лукавства и кокетства, но самое первое впечатление в том, что от нее веет светом и теплом. В ней нет ни типично адвокатской сухости, ни расчета во взгляде, ни холодной привычки держать людей на расстоянии. Вообще не понятно, как такая женщина решилась стать адвокатом.

Тут же я вспоминаю, что она семейный психолог по первой профессии, и отмечаю про себя, что этот род занятий ей куда более идет, хотя, тут веет наличием эмпатии, с которой вообще очень не легко жить.

Прежде чем я решаю, с чего же мне начать, женщина заговаривает первой:

— Секретарь сказала, вы по делу Юрия Алексеевича ко мне пришли. Присаживайтесь. Вы что предпочитаете, чай, кофе, воду? Может, вы хотите перекусить? Мы можем сходить в кафе, итальянское, там подают вкуснейшую пиццу.

Опять же совсем не то, чего мы обычно ждем от адвоката.

Сидя в кафе с Марго, я не стала заказывать еду, и сейчас чувствую, что проголодалась. А еще чувствую, что с Анной Лесновой я хочу поговорить не здесь, а в более неформальной обстановке.

— Пойдем в кафе, пицца – удачная идея.

Сначала мы заказываем еду, я пиццу с морепродуктами, и капучино, Анна – классическую маргариту с грибами и зеленый чай. Потом мы пьем воду, и рассматриваем друг друга, дружелюбно, но внимательно.

Когда нам подают нашу еду и напитки, Анна берет свои кусочки руками, чем раскрепощает и меня тоже.

Вообще с ней невероятно легко молчать, с чем я сталкиваюсь впервые в жизни.

И снова разговор начинает именно она, когда на наших тарелках лишь хлебные крошки, а напитки мы заказали заново.

— Вы пришли поговорить о моем пациенте, Юрии Алексеевиче.

Я тут же отмечаю про себя выбранное слово (а эта женщина слова использует осознанно), не «о доверителе», а «о пациенте», значит она настроена в его адрес положительно, и больше дальше как психолог, чем как адвокат. Но вот почему так, я и хочу выяснить в первую очередь.

Я киваю.

— Да, и вот о чем я хотела спросить вас… Вам платит государство, у самого вашего доверителя денег нет. Скажите, изучив все детали дела, почему вы не отказались от него?

— А почему я должна была бы отказаться от него?

Вопрос явно риторический, и я молча жду продолжения.

— Лишь потому, что у него арестованы счета и имущество? Или потому, что мои коллеги называет дело «заведомо проигрышным»? Для меня это тоже самое, что я бы сказала пришедшей ко мне за помощью семейной паре: «вы безнадежны, разводитесь». Это, во-первых, не профессионально… Хотя, во-первых, это не по-человечески.

Что-то явно полыхает в ее глазах, и я задаю вопрос, не подумав:

— Вы явно выбрали свою профессию по личным причинам.

— Какую именно?

— Обе, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза.

— Что же, вы правы. Я стала психологом после распада брака своих родителей; хотела помогать людям не терять друг друга, или находить того, кто им нужен. А адвокатом стала после того, как моего отца предал наш семейный адвокат, и…

— Простите, — быстро говорю я, — что вынудила вас говорить о личном.

Анна одаривает меня неожиданно теплой улыбкой:

— Я вас умоляю. Я сама выбрала две профессии, где о личном говорить необходимо. Мой отец не был святым, но он был невиновен – в том, в чем его обвиняли. Он не душил мою мать, она покончила с собой, я это точно знаю. Она тогда была беременна… уже от другого. Он собирался ее бросить, и к тому же украл у нее все, что мог. А она любила его до умопомрачения, и… сорвалась. Наш адвокат отказался от дела, назначенный вел его спустя рукава, отцу грозило пожизненное, и он наложил на себя руки в СИЗО. Мне осталось его письмо, и мамино колечко. Была семья, и не осталось ничего. Тогда я решила, что хочу второе высшее и пошла в адвокатуру.

Кстати, вероятно, вам не сказали, но я не первый адвокат, которого назначали Юрию Алексеевичу. До меня отказались четверо. Я когда вошла в переговорную, он сначала даже не поверил, что я таки его адвокат…

Я открываю рот, хочу что-то сказать, но ком в горле мешает мне говорить.

— Так зачем же вы пришли ко мне?

Я собираю свою волю в кулак.

— Я хочу помочь. Вам и… вашему доверителю.

— И что вам для этого нужно?

— Ознакомиться с деталями обвинения.

— Это адвокатская тайна.

— Поэтому я и пришла лично. Я хочу, чтобы вы нарушили ее. Ведь я хочу и вероятно, могу помочь.

— Вероятно, или вы можете?

— Думаю, что могу. Тем более, вы психолог по первой профессии, это можно использовать в интересах Юрия.

Женщина внимательно наблюдает за мной, пока я говорю, и продолжает наблюдать теперь, когда я молчу.

Она достает из сумочки телефон, что-то читает, потом кладет его на стол рядом с пустой, еще не убранной, тарелкой, и говорит:

— Интересно, ваши имя и фамилия не числятся ни в списках тех, кто работал в том доме малютки, ни тех, кто работал в том детском доме в годы, когда там воспитывали Юрия. Так в чем же ваш интерес? Не отвечайте, я угадаю.

С минуту она изучает мое лицо.

— Да, я так и подумала в тот момент, когда вы вошли и я рассмотрела ваше лицо. Вы – его мать, не так ли? Мне заказать вам воды?

Она видит, как я побледнела. Очевидно, я стала похожа на утопленника, и первая ее реакция – как-то обо мне позаботиться.

— Воды не надо… Просто я не ожидала, что вы такой хороший физиономист.

— Профдеформация. И потом, он ваш сын, а мальчики часто на мам похожи. Просто ваша отстраненность, заинтересованность во мне, и лишь один вопрос о том, почему я согласилась, сначала заставили меня усомниться в верности первоначального вывода.

Так почему вы пришли ко мне на самом деле? Узнали, что отказник попал в беду?

— Я не отказывалась от ребенка в роддоме…

Анна молча смотрит на меня с искренним сочувствием.

— Мне было тринадцать лет, друг отца… взял меня силой, на аборт не было… ничего, и я не наблюдалась нигде. Родила на улице и… сбежала. Насильник нарисовался через десять лет, когда узнал, что мои родители умерли и мне не на что жить. Решил откупиться, спросил про ребенка. Я сказала «умер» и не вспоминала о нем почти двадцать лет. А недавно, сначала во сне, потом и наяву, меня стал преследовать детский плач. Тогда я начала копать. Трачу те деньги, что мне оставил в качестве откупа тот, кого я ненавижу. Я к ним не притрагивалась, хранила на самый черный день. Вот он и настал, мой черный день. Моя расплата… за все.

— Вам было всего тринадцать лет, — тихо сказала Анна. Я вижу слезы в ее глазах, и никакого осуждения.

— Разве это может служить мне оправданием? Он не был ни в чем виноват, младенец. А меня судьба наказала за жестокость. Я не могу иметь детей. И теперь я свидетель того, какова бывает причинно-следственная связь. Связь между моим поступком и тем, как сложилась жизнь моего единственного сына. Сына, которого я оставила на помойке, ни разу не обернувшись на его плачь. Поэтому все стрелы и копья, летящие теперь в него, я хочу принять на себя.

Анна, пожалуйста, помогите! Вы ведь и сами помочь ему хотите. Почему? Только ли потому, что вам выпал жребий, и вы не повернулись к чужой беде спиной, или…

Анна Леснова оказалась смелым человеком, чьей выдержке может позавидовать силач; она не отвела глаз, когда стала отвечать мне:

— Я обычно не слушаю чужого мнения, когда мне дуют в уши «монстр, тварь, скотина, сволочь», я привыкла делать свои собственные выводы исходя из личных наблюдений, хоть и сведения собирать умею. А еще я стараюсь учитывать то, о чем вы сказали, причинно-следственную связь. Я, когда впервые увидела Юрия… Юрочку, у меня возникло ощущение, что я нахожусь рядом с попавшим в капкан тяжело раненым волком. Он с одной стороны ждет помощи, с другой готов вцепиться зубами в протянутую руку, потому что обычно руки причиняют боль. И его взгляд на меня лишь подтверждал это впечатление. Оценивающе-настороженный взгляд раненого зверя, которому больно, но который без боя сдаваться не собирается.

Я ждала, что он станет доказывать мне, что невиновен, что его подставили враги, конкуренты, что все это клевета. А он признался, что и мужа любовницы до самоубийства довел, сыграв на том, что у того бывают приступы шизофрении, и что партнера своего, который его кинуть хотел, заказал, и что ребенка хотел у любовницы забрать…

— Какого ребенка?

Я ничего не слышала ни про какого ребенка.

— Дело в том, что у вас… есть внук. Ему три года. Любовница Юрочки лгала ему, и мужу, что ребенок от него, но сделанный в тайне от нее ДНК-тест раскрыл обман, и он стал настаивать, что ребенка должен воспитывать он, а не чужой больной на голову мужчина и мать-шалава (дословно передаю вам слова своего… пациента).

Анна замолчала, сделала глоток зеленого чая, и впервые за все время я увидела, как пошатнулось ее самообладание.

Я – женщина, и причину запинки между «своего» и «пациента» я поняла очень хорошо. Анна Леснова чуть не проговорилась, чуть не сказала «любимого» вместо «пациента».

И теперь я поняла причину готовности адвоката говорить со мной, приглашение в пиццерию, ее откровенность. Дело таки личное, причем, как говорится, личное в квадрате.

Через минуту Анна предлагает мне вернуться к ней в офис.

— Мы сыты, и думаю, нам не стоит терять время. Если уж я решила нарушить адвокатскую тайну, то идемте сейчас. За одно сразу проработаем, как нам стоит строить защиту. И еще одно.

Анна внимательно смотрит мне в глаза.

— Если все пойдет не так… как мы хотим, я прошу вас оформить опекунство над внуком, хотя детально нам стоит обсудить этот вопрос попозже. Так я смогу видеться с малышом с вашего позволения и…

— Я поняла. Мне нужно ваше профессиональное мнение. Если мы проиграем, то что…

— Считая все статьи и доказательную базу, обвинение будет требовать срок заключения минимум пятнадцать, максимум двадцать пять.

Я чувствую себя в этот момент так, будто я оказалась на утлом суденышке во время качки. Знай я тогда, на что обрекаю своего ребенка, я бы ни за что… Но теперь поздно рвать на себе волосы, нужно что-то делать.

— А защита? А вы?

— Я буду просить присяжных признать его невиновным.

— На основании чего?

— Изначально на основании недоказуемости вины. Что до финансовых махинаций, я представлю все так, будто за них ответственен только Буров, убиенный партнер, который хотел инсценировать покушение на себя, да вот незадача, умер. Несчастный случай, не более того, тем более, что Буров был обычный никчемный мажор, который развалил бы бизнес, оставшийся ему от отца, если бы не ваш сын, у которого золотая голова! Доведение до самоубийства? Да жертва была шизофреником. Плюс рогатым. И с чужим ребенком в придачу. Поводов и у здорового хватало бы, чтобы свести счеты с жизнью. Но вот показания про характер Юрочки… про его нрав, про репутацию готового на все человека… признаюсь, не знала, что с ними делать, ведь информацию я нашла именно о том, что он отказник, его взяла хорошая семья, а он от рождения… моральный урод.

Я вижу, как лицо Лесновой бледнеет, когда она произносит последние слова; ей противно говорить это в адрес моего сына даже не смотря на то, что это не ее слова.

— А теперь все можно показать совсем иначе, — говорю я.

Мы идем бок о бок назад к ней в офис, и моя просьба не говорить сыну, кто я, тлеет и угасает с каждым сделанным шагом. Я обязана сделать все, чтобы искупить свою вину перед Юрой, пускай и ценой его ненависти к себе. Эту цену я заплатить готова, обязана заплатить. Ведь мой поступок нельзя ни простить, ни оправдать. Я, как Фрида, осознавала, что я творю. Настал час расплаты, некуда бежать, да от себя и не убежишь, так или иначе.

На следующую встречу с подзащитным Анна берет меня с собой. Чем ближе к переговорной, тем тяжелее мои ноги. Последние шаги я делаю с ощущением, что я в кандалах. Мы садимся на два отведенных для нас стула, у стола, где напротив еще один стул и больше ничего нет, кроме пары дверей с замками. Через минуту вводят задержанного. Конвоир снимает наручники и удаляется восвояси, дав нам ровно полчаса. Тогда я впервые смотрю ему в глаза… в глаза родного сына. Они мои глаза. И черты лица, форма носа, высокий лоб, полные губы, все как у меня. Ничего в его внешности не напоминает мне о его… биологическом отце.

Мы здороваемся, потом он смотрит на Анну вопросительно.

Она отвечает на немой вопрос:

— Познакомьтесь, это Стелла, она соцработник, помогает мне с подготовкой к… вашему судебному процессу. И она же наш главный свидетель защиты.

— Почему?

Юра деловой человек, и главный вопрос он задает сразу. Причем только вопрос, и ждет ответа, не выдвигая никаких версий.

Анна молчит. Я тоже. Я бы может и хотела убежать, да не смогу подняться. Чего подняться, я даже шевелиться не могу, и смотрю на сына как кролик на удава.

Молчание затягивается, мы с Анной переглядываемся, но ни одна не знает, как начать.

Внезапно его пальцы касаются моей щеки. Проводят по скулам. Потом прикасаются к моим волосам. А потом, внезапно, он встает во весь рост, а ростом он в отца, и в один шаг достигает той двери, через которую его провели в комнату.

Конвоир заходит, с недоумением глядя на нас обеих, надевает на задержанного наручники, и в этот момент Юра поворачивается, смотрит на Анну, и говорит слова, которые я заслужила, но слышать их гораздо больнее, чем я предполагала:

— Больше никогда ее не приводи!

Теперь я знаю точно – он меня не простит. И это еще до того, как узнал всю правду о моем поступке.

***

От заседания до заседания мы с Анной практически живем в ее офисе, она репетирует передо мной свою заключительную речь, плюс я играю роль каждого последующего свидетеля, чтобы Анна могла определиться с вопросами.

Недавно, после последнего заседания, она сказала мне, что сомневается, стоит ли ей вызывать меня свидетелем. Она боится, что я сорвусь, что вместо фактов будут одни эмоции, что я утрачу самоконтроль. А все потому, что весь месяц она видела, как я веду себя во время слушаний. Она видела, как при всяком свидетельском показании о том, что Юра не чист на руку, подл, играет грязно, способен на все, и так далее, мне хотелось встать и кричать в голос, «Это не он, это я во всем виновата!»

Да, я понимаю, что Анна в чем-то права, но я уверена, что только я смогу объяснить присяжным причинно-следственную связь. Ведь я точно знаю, что это суд не над преступником, а над жертвой. Преступник тут только я. Даже не урод, который изнасиловал меня, нет. Он-то передо мной виноват. А вот перед сыном виновата только я. Я его предала. И что удивляться, что он не может простить меня. За месяц он ни разу не взглянул на меня в суде.

Единственное, что произошло со мной хорошего, это то, что я получила право, выбитое мне Анной, видеться с внуком. Маленький Славочка стал моим якорем, иначе бы меня давно, как суденышко в шторм, смыло в открытое море.

Недавно я наблюдала через стекло за тем, как отец и сын в комнате для свиданий играют в кубики. Слава зовет его пока по имени, но видно, что он его любит. Я видела, как в конце свидания оба плакали, но старались сделать так, чтобы другой не видел. У меня после увиденного ночью была истерика.

Анна заварила мне пустырник, два часа меня отпаивала, потом ушла спать на диванчик, а через час меня разбудили всхлипы. Когда я подошла, Аня уже рыдала в голос. И пустырником теперь отпаивала ее я.

Чем ближе было финальное слушание, тем мы обе все больше становились похожи на два существа из загробного мира. Бледные, худые, с синяками под глазами, и взглядом раненых волчиц.

Анна уже настаивает на том, чтобы я не выступала свидетелем, но и она и я понимаем, что, вероятнее всего, избежать нам моих показаний не удастся. Ведь, как говаривал Штирлиц, «запоминается последнее», и мои показания вполне могут перебить эмоционально все то, что было произнесено ранее.

Да, вот уже уйма времени была потрачена обвинением на то, чтобы создать образ обвиняемого – беспринципного чудовища, мудака, убийцу, подлеца. Но я верю, что мне удастся произвести в умах присяжным удачную замену, и именно этот образ останется у них перед тем, как адвокат и прокурор произнесут свои заключительные речи. Я верю, что у меня получится. Даже то, что сын не станет смотреть на меня, может сыграть нам на руку. Я ко всему готова, и на все. Анна, как профессиональный психолог, может меня подготовить. Но на это у нас есть… неделя.

***

Была неделя и она прошла. До дачи свидетельских показаний у меня меньше часа, и я чувствую, как меня трясет.

Сегодня утром я напилась успокоительного, но так, чтобы не переборщить, и вот – адреналин сжег его за пару часов.

Руки снова дрожат, ноги ватные, глаза красные от слез и недосыпа, в общем, картина маслом.

Я слышу свое имя, «Стелла Горская», и вползаю в зал суда чуть ли не на четвереньках. Пока меня приводят к присяге, я собираюсь с силами.

И вот прокурор начинает задавать вопросы, и первый же является вопросом на миллион:

— Ваше имя Стелла Горская. Кто вы обвиняемому?

— Я его мать!

Я смотрю на прокурора в упор, но периферическим зрением я слежу за реакцией двенадцати людей у себя по левую руку. Я чувствую шепоток и холодок. Так, хорошо, реакция есть, и она мне и нужна, причем на данном этапе не важно, положительная она или отрицательная.

— Ага, мать! Та самая, которая отказалась от него в роддоме?

— Нет, я этого не делала…

— Да что вы…

Я не ведусь на провокацию прокурора, просто продолжаю говорить:

— Я не отказывалась от него в роддоме, я родила его на улице, рядом с мусорным бачком. Мне было тринадцать лет, беременность нигде не наблюдали. Беременность случилась в результате изнасилования. Денег на аборт не было, да и страшно. Я родила на улице и… сбежала. Я не обернулась ни единого разу, хоть пустую и грязную, улочку оглашал детский плач. Я тогда думала только о себе. Доползла до больнички, где меня зашили, и оттуда сбежала до того, как приехала вызванная врачом милиция. Жизнь меня наказала, детей у меня больше не могло быть. Но и брошенного младенца я не вспоминала тридцать лет…

— Так чего же вы тут нарисовались теперь?

Анна научила меня, как реагировать на этот вопрос, и я реагирую:

— Ваша Честь, прокурор уже второй раз прервал меня в процессе ответа на его вопрос. Это нарушение моего свидетельского права.

— Господин Обвинитель, свидетель права. Дайте ей договорить, иначе я прерву заседание, и вам будет сделан выговор, а мы возобновим слушание через неделю. Так что, если хотите закончить все сегодня, молчите!

Свидетель, продолжайте.

И я продолжаю:

— Около трех месяцев назад я потеряла сон. Плач младенца стал преследовать меня и во сне и наяву. Тогда я стала узнавать, что стало с моим сыном. И я узнала. Узнала все! Как только мне стали известны подробности о том, как сложилась жизнь моего ребенка, я поняла, что все это время на скамье подсудимых должна сидеть именно я! Если тут судят за преступление, то оно совершено мной!

Прокурор смотрит на меня как кобра, но его взгляд на меня впечатления не производит.

Тогда он задает мне следующий вопрос:

— Вы хотите сказать, что это вы заказчик убийства Борова Леонида Михайловича, вы сводили с ума Корецкого Бориса Ильича, вы довели его до суицида, вы совершали финансовые махинации на миллионы долларов, нелегально торговали оружием, толкали наркоту, обрюхатили чужую жену…

Я ждала этого и дождалась, прокурор упал в свою же яму.

— Ваша Честь, так теперь наши доблестные охранители закона говорят о женщинах, пользующихся своим правом спать с теми, кто им нравится? И что это еще за выражение, «обрюхатил»? Мы, что, скот какой-то? Чем этот мужчина лучше того, который взял меня силой, когда я была подростком?

Я чувствую, как от присяжных-женщин волнами исходит негатив – по отношению к прокурору. Так, хорошо, еще одно очко в нашу пользу.

Судья тоже на нашей стороне.

— Господин прокурор, это второе предупреждение, а третьего не будет. Держите себя в рамках приличий.

— Приношу суду извинения, — сквозь зубы цедит прокурор, и продолжает, обращаясь ко мне:

— Так вы утверждаете, что вы всему виной. И тому, что ваш… сын спал с чужой женой, довел ее мужа до смерти, пытался отнять ребенка…

— Я могу ответить?

Анна научила меня, в каком месте нужно приложить прокурора мордой об стол.

У него теперь нет выбора, кроме как сказать мне, «отвечайте».

— Мой ответ прост – дело в том, что существует причинно-следственная связь между поступком одного человека и тем, как сложится жизнь другого. Эта связь между поступком родителя и судьбой ребенка наиболее очевидна. Не поймите меня превратно, я не говорю, что все брошенные дети становятся преступниками, но мой сын и не преступник.

Обратите внимание, на чем строится обвинение: людям легче всего поверить, что человек подонок, мразь, убийца, если он неприятен в общении, если о нем говорят, что он способен на все (обычно так говорят те, у кого самого рыльце в пушку по самое не могу!), что он хам, что он груб, что он спал с чужой женой (непростительно, адюльтер, но за него не сажают!), что он хотел забрать к себе ребенка и дать ему все, чего не было у него самого (ну да, в мире, где мы привыкли к тому, что отцы бросают детей, желание воспитывать своего – точно преступление!), что его деньги заработаны нечестным путем (пока это так и не было доказано вне всяких сомнений), что он скотина и место ему в хлеву (то есть в тюрьме). А доказательства, реальные доказательства вины, за которую сажают – где они? Я на правах социального работника и адвокат моего сына на правах опытнейшего семейного психолога, легко можем доказать, что все обвинения против него строятся на обычных предрассудках. Скажите мне, судари и сударыни обвиняющие, как может вырасти не грубым и не хамом человек, которого недокармливали в доме малютки, у которого не было игрушек, нормальной одежды, а главное, любви и заботы? Кем вырастет человек, который до шести лет слышал в свой адрес не свое имя, а «эй, ты, поди сюда, чернявый!»? А потом, когда сбылась мечта, и пришла мама, на поверку «мама» оказалась зацикленной на себе эгоисткой, которая, родив своего ребенка, тут же забила на приемного – как такое способствует формированию характера милого и отзывчивого человека? Потом она со своим мужем и детьми, гнобя приемного ребенка почти десять лет, удивилась – «ой, что это, предложил помочь, а потом кинул»? А чего удивляться то, когда «долг платежом красен»? Кто их просил брать деньги у человека, у которого масса поводов их ненавидеть? Ждать благородства от того, кто был лишен нормального воспитания, и, самое главное, человеческого отношения? Знаете ли вы, что, если с детства не учить малыша говорить, он разговаривать не научится? Особенно, если вокруг него гавкают, а не говорят? И так с любым навыком, с любым, в том числе и со способностью и умением любить?!? И все-таки, не по своей вине лишенный моей любви, он все равно умеет любить, и поэтому ему нужен его сын! И разве он не в праве, как все, встретить женщину, достойную его любви? Не заслуживающую, ибо любовь – это награда без заслуг, а именно, в отличие от развратной дамы, которая не раз говорила на людях, что мечтает избавиться от мужа-психа, достойна того, чтобы быть ей верным и растить с ней детей… Разве мой сын не заслуживает, чтобы ему наконец повезло в жизни, раз до этого по моей вине всю жизнь не везло?

Если кого и сажать в тюрьму, так меня, а точно не его, ибо только я обрекла его на выживание вместо того, чтобы дать ему любовь, на которую он был в праве рассчитывать просто по праву своего рождения! За все, что в нем не так в глазах общества, ответственность лежит именно на мне. И я готова понести наказание, вы все равно не накажете меня страшнее, чем я уже наказана – мой единственный сын, поняв, кто я, сказал, и не мне, «больше ее не приводи».

Мое лицо мокро от слез, но я не обращаю на это внимание.

Прокурор, признав поражение, отказывается от дальнейших вопросов. И лишь Анна задает мне один-единственный:

— Стелла, скажите, вы жалеете о том, как поступили тридцать лет назад?

Мое сожаление очевидно, но присяжным полезно услышать это от меня еще раз:

— Я готова себя убить, но лучше – за все, что случилось с ним, судите меня!

Присяжные совещались четыре часа. Ни разу в жизни прежде я не ощущала, что время тянется так долго, будто из меня тянут жилы. Пока мы ждем, я успеваю вспомнить все пытки, которые применяли люди, и мне чудится, что меня подвергают каждой из них по очереди. Но все рано или поздно кончается, закончилось и это ожидание.

Нас зовут обратно в зал, и судья обращается к жюри присяжных за ответом. Председатель жюри встает и на вопрос, вынесли ли присяжные единогласное решение, отвечает утвердительно.

— По статье организация заказного убийства вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье доведение до самоубийства вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье преднамеренное похищение несовершеннолетнего ребенка вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье занятие нелегальным бизнесом вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье совершение финансовых махинаций с целью подставить третьих лиц вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— Итак, суд присяжных постановил, Мельникова Юрия Алексеевича признать невиновным по всем пунктам обвинения и освободить в зале суда. Суд благодарит присяжных за их работу. Разбирательство окончено, приговор обжалованию не подлежит.

***

Со дня того судебного разбирательства прошло три месяца, а два месяца назад Анна в суде добилась лишения любовницы Юрочки родительских прав и ребенка отдали на воспитание родному отцу.

Я все это время с Анной не виделась, возвращалась в родной город, где продала квартиру, нашла себе замену в центре помощи нуждающимся, вернулась в Москву, нашла работу, взяла кредит, и купила скромную однушку на юго-западе города, в спальном районе.

Предварительно позвонив Анне и спросив, можно ли к ней зайти, я покупаю бутылку шампанского и шоколад, и захожу к ней в офис без стука, зная, что секретарь уже час как ушла домой. Дверь в ее кабинет приоткрыта, и отчетливо виден тот диванчик, на котором мы в работе провели много бессонных ночей. Тогда я понимаю, что я не единственный гость Ани в этот вечер.

Мой сын и моя близкая подруга, почти сестра, устроились на маленьком диванчике, сливаясь в самозабвенном поцелуе.

Тут же я замечаю на пальце Ани скромное обручальное кольцо.

В это время я слышу какой-то шорох в соседней комнатке, и заглянув туда, вижу Славика, у которого только что отвалилась небольшая часть от замка, который он строит из набора Лего. Ребенок, увидев меня, улыбается, и хватает меня за руку со словами «давай играть». Что же, шампанское и шоколад могут подождать.

Я чувствую себя по-настоящему счастливой с самого утра, вероятно настолько счастливой я не чувствовала себя никогда: я получила именное приглашение на свадьбу Анны Лесновой и Юрия Горского, и эти два факта, приглашение, и то, что мой сын взял мою фамилию, значат для меня больше, чем я могу выразить словами: мой сын простил меня. Он простил то, что не прощают, и пригласил меня в свою новую жизнь, разрешил мне быть частью его счастья.

Анна подарила мне мобильник, и я, услышав звонок, отвечаю привычно:

— Стелла Горская, говорите.

— Стелла, привет!

— Привет, Анюта!

— Слушай, приезжай ко мне в офис сейчас, без шампанского, а от шоколадки не откажусь, у меня новость, и не по телефону.

Дорога занимает полтора часа, я еду с легким сердцем, ведь знаю, что новость хорошая, и я, признаться, догадываюсь, какая именно, раз не стоит везти шампанское.

— Анечка, это я.

— Заходи. Я отпустила секретаршу пораньше. Хочу с тобой посекретничать накануне свадьбы.

— Дай угадаю. У нас намечается новая причинно-следственная связь?

Анна смотрит на меня в некотором недоумении, а потом на ее лице расцветает широкая улыбка.

— В самую точку, я беременна!

— Сын знает?

— Прости, Стелла, ему я сказала прежде тебя.

— Вот уж это я прощаю!

— Тихушничаете?

Голос Юрочки звучит прямо у меня над ухом. Я вздрагиваю. Я все еще боюсь… что меня не до конца простили.

— Давай отметим прибавление в нашей семье все вместе.

Юрочка со Славиком играют в соседней комнате, а мы с Анечкой едим шоколад и болтаем.

Внезапно я говорю то, что давно хотела сказать невесте сына:

— Знаешь, доПричинно-следственная связь

Джиллиан Андерсон·9 апр 2023

Причинно-следственная связь.

Я больше не могу так. Мне хочется выйти к обрыву, в полночь, и завыть на Луну волчицею. Я больше не могу так!

Всю последнюю неделю, вот уже неделю, мне снится один и тот же сон; скоро я вообще перестану спать, потому что сначала он снился только ночью, теперь же в любое время суток, стоит мне просто закрыть глаза. Я чувствую, как схожу с ума.

Мне было двенадцать лет, когда я впервые прочла роман «Мастер и Маргарита». Тогда я мало что поняла, но более всего я сочувствовала… Фриде, которой все время, и после ее смерти, подавали платок, которым она душила… своего ребенка.

Я не знала тогда, насколько пророческим окажется мое сочувствие.

Моя беда случилась почти тридцать лет назад. Нет, я не душила своего ребенка, я родила на улице… чуть не умерла там, а новорожденного оставила там же, рядом с кучей мусора. Меня тогда спасли, я ползком добралась до больницы, там остановили кровь. Я свалила все на неудавшиеся домашние роды, а потом сбежала из больницы до приезда милиции. Сбежала как только смогла.

Это было почти тридцать лет назад, и все это время я не интересовалась тем, что стало с младенцем. Но вот уже неделю мне снится его плачь.

Я перепробовала массу снотворных, но хоть инструкции и обещают сон без сновидений, все равно я слышу этот душераздирающий плач, стоит мне хоть на миг закрыть глаза, а со снотворным все еще хуже, ибо никак не проснуться.

И вот сегодня произошло то, чего я так боялась – я поняла, что слышу плач уже не только во сне. Я чувствую, что с этим нужно что-то делать и я знаю, что именно.

Городок у нас маленький, в библиотеке архивы местной газетенки хранятся десятилетиями, поэтому я иду именно туда. И легко нахожу номер за нужный мне год, число и месяц. И вот столбцы криминальной хроники. Заголовок номер три, «рядом с мусорным баком на улице Строительная, 33, найден новорожденный мальчик». Прочтя новость до конца, я узнаю, что моего сына отдали в наш дом малютки.

И я иду туда. За небольшой гонорар там мне называют номер областного детского дома, куда по достижении двух лет, передали моего сына.

Через два часа я, за гонорар побольше, узнаю, что моего ребенка взяла к себе одна обеспеченная бездетная дама, которая тогда думала, что не может иметь детей.

Ее имя я нашла в телефонной книге областного центра и узнала, что двадцать лет назад дама с мужем переехала в Москву, где в итоге от законного супруга родила четверых детей. Но меня интересует не это, а то, что стало с моим сыном.

Но чтобы это узнать, мне нужно встретиться с Маргаритой Ильиной.

Ильина не сразу соглашается на встречу, но я представляюсь социальным работником, коим я на самом деле являюсь, одновременно я придумываю себе легенду, и в конце концов Маргарита Павловна назначает мне встречу в кафе рядом с ее домом.

Она рассказала мне, что мальчишку в доме малютки назвали Юрием. Отчество дали «от балды», по имени директора дома, Алексеевич. Фамилию Ильины позже дали свою. Но, когда мальчику исполнилось тринадцать, а у Маргариты с мужем родился четвертый ребенок, пацан сбежал.

— Я тогда недолго чувствовала свою вину, сказала себе «баба с возу, кобыле легче»; Юрка вообще с мужем с моим не ладил. А лет пять назад прочла в одном журнале для бизнесменов, его домой муж притащил, об одном очень успешном молодом предпринимателе, по фамилии Мельников. Смотрю на фото, а это наш приемыш.

И Маргарита надолго замолчала. Потом вдруг подняла на меня глаза и продолжила:

— Пару лет назад мой муж и я, мы были на грани разорения. Мой муж вложил все свои деньги в один инновационный проект, связанный с разработкой различных устройств слежения, и в одночасье мы потеряли почти все свои инвестиции. Только-только мы имели все, и раз… Мы были на грани нищеты в самом прямом смысле этого слова. Ни один банк не стал бы выдавать кредит людям в такой плачевной ситуации. И вдруг мне позвонил… Юрка. Позвонил и предложил помочь. Дал нам беспроцентную ссуду в полмиллиона долларов. Мы вернули почти весь свой капитал благодаря его щедрости. И рассрочку он нам дал на десять лет.

Маргарита замолчала, а я просто ждала продолжения, не торопя ее, и пила свой, давно остывший, кофе. Я понимала, что где-то тут есть подвох; жизнь научила меня, что раненый душою человек опасен, доверять ему – себе дороже.

Наконец, Маргарита подняла на меня глаза и я поняла, что она нашла в себе силы продолжить свой рассказ, а вернее, завершить его.

— А всего полгода назад мужу позвонили из одной крупной фирмы, занимающейся скупкой чужих долгов. Юрка продал им нашу долговую расписку, и, как вы понимаете, они нам никаких десяти лет предоставлять не собирались. Мы теперь должны отдать все до копеечки не позже 1 января следующего года. А это значит, что мы опять влезем в долги. Все, включая наших детей.

Маргарита помолчала, и добавила:

— Подлый, мстительный… урод!

Я махнула официанту:

— Принесите, пожалуйста, счет.

Потом сказала Рите, что я ее угощаю, и хотела уйти, но это оказалось выше моих сил, и я добавила:

— Я желаю вам, чтобы ваши неприятности закончились, хоть и не очень в это верю.

— Почему?

Я ждала этого вопроса, и ответ я заготовила в душе заранее:

— Прочтите роман «Парфюмер» Зюскинда, он даст вам более полноценный ответ на ваш вопрос, чем могла бы дать я.

— Я читала этот жуткий роман, и все равно не понимаю…

— Тогда я поясню, что у всего существует причинно-следственная связь. Вы взяли в семью сироту, и сразу Бог дал вам своих детей. Он наградил вас за добро. Но дальше вы не любили сироту, не были к нему добры, хотя через много лет вы приняли его помощь, думая, что он чувствует себя обязанным вам… Но обязанным за что? Так Бог отплатил вам за добро, а человек наказал вас за не-любовь. Мстительный и подлый? Это не больше чем то, чего вы заслужили.

Официант принес счет, я бросила бумажку, сказала «сдачи не нужно», и пошла к двери.

Не прошло и минуты, как Маргарита догнала меня.

— Я подумала, вам нужно знать: Юрика обвиняют в финансовых махинациях, а еще в доведении до самоубийства и в заказном убийстве. Его месяц назад арестовали. На его имущество и деньги наложен арест. Адвоката ему предоставили, денег на дорогого то у него нет. Это ее первое дело, она вообще только недавно степень получила, так она психолог. Все говорят, шансов оправдать его никаких. И по заслугам ему! Об одном жалею: что его не арестовали до того, как он продал нашу расписку. Так бы мы вообще ничего не были должны.

Мне хочется дать ей пощечину, но я сдерживаю этот импульс. Еще не хватало, чтоб меня за хулиганку на пятнадцать суток приняли. Сейчас подобное в мои планы не входит никак.

— А как ее имя? Адвоката? И адрес подскажите, если знаете?

— Зовут ее Анна… фамилию забыла. А, вот, вспомнила – Леснова. Адрес… да в справочнике адвокатских контор найдете.

Маргарита повернулась, чтобы уйти, и вдруг спросила:

— А вам зачем?

— Есть причина, но с вами у меня обсуждать ее нет ни времени, ни желания.

Быстрым шагом я направляюсь в справочное бюро, но отчетливо слышу шипение себе в спину, «хамка!» Ну, хамка так хамка, но это не я считаю себя невинной жертвой подлости, хотя сама совершила подлость.

Адрес Лесновой я узнаю быстро, и беру такси. Дороговато, но сейчас не время экономить, тем более, что эти деньги я зареклась тратить без острой надобности, а сейчас таковая надобность есть.

Секретарю Лесновой я представляюсь также, как и Маргарите, соцработником. Объясняю только, что мне нужно срочно с ней переговорить по поводу взятого ею уголовного дела.

Из-за закрытой дубовой двери я слышу голос, явно самого адвоката, не проходит и минуты:

— Войдите!

Войдя, я останавливаюсь на пороге, глядя на женщину, которая поднимается с кресла мне на встречу.

Я ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Передо мной стоит женщина среднего роста, с русыми вьющимися волосами до плеч, аппетитного телосложения, явно обладающую природной сексуальностью, лет тридцати-пяти, с большими глазами того самого «чайного цвета», в них прячется искорка лукавства и кокетства, но самое первое впечатление в том, что от нее веет светом и теплом. В ней нет ни типично адвокатской сухости, ни расчета во взгляде, ни холодной привычки держать людей на расстоянии. Вообще не понятно, как такая женщина решилась стать адвокатом.

Тут же я вспоминаю, что она семейный психолог по первой профессии, и отмечаю про себя, что этот род занятий ей куда более идет, хотя, тут веет наличием эмпатии, с которой вообще очень не легко жить.

Прежде чем я решаю, с чего же мне начать, женщина заговаривает первой:

— Секретарь сказала, вы по делу Юрия Алексеевича ко мне пришли. Присаживайтесь. Вы что предпочитаете, чай, кофе, воду? Может, вы хотите перекусить? Мы можем сходить в кафе, итальянское, там подают вкуснейшую пиццу.

Опять же совсем не то, чего мы обычно ждем от адвоката.

Сидя в кафе с Марго, я не стала заказывать еду, и сейчас чувствую, что проголодалась. А еще чувствую, что с Анной Лесновой я хочу поговорить не здесь, а в более неформальной обстановке.

— Пойдем в кафе, пицца – удачная идея.

Сначала мы заказываем еду, я пиццу с морепродуктами, и капучино, Анна – классическую маргариту с грибами и зеленый чай. Потом мы пьем воду, и рассматриваем друг друга, дружелюбно, но внимательно.

Когда нам подают нашу еду и напитки, Анна берет свои кусочки руками, чем раскрепощает и меня тоже.

Вообще с ней невероятно легко молчать, с чем я сталкиваюсь впервые в жизни.

И снова разговор начинает именно она, когда на наших тарелках лишь хлебные крошки, а напитки мы заказали заново.

— Вы пришли поговорить о моем пациенте, Юрии Алексеевиче.

Я тут же отмечаю про себя выбранное слово (а эта женщина слова использует осознанно), не «о доверителе», а «о пациенте», значит она настроена в его адрес положительно, и больше дальше как психолог, чем как адвокат. Но вот почему так, я и хочу выяснить в первую очередь.

Я киваю.

— Да, и вот о чем я хотела спросить вас… Вам платит государство, у самого вашего доверителя денег нет. Скажите, изучив все детали дела, почему вы не отказались от него?

— А почему я должна была бы отказаться от него?

Вопрос явно риторический, и я молча жду продолжения.

— Лишь потому, что у него арестованы счета и имущество? Или потому, что мои коллеги называет дело «заведомо проигрышным»? Для меня это тоже самое, что я бы сказала пришедшей ко мне за помощью семейной паре: «вы безнадежны, разводитесь». Это, во-первых, не профессионально… Хотя, во-первых, это не по-человечески.

Что-то явно полыхает в ее глазах, и я задаю вопрос, не подумав:

— Вы явно выбрали свою профессию по личным причинам.

— Какую именно?

— Обе, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза.

— Что же, вы правы. Я стала психологом после распада брака своих родителей; хотела помогать людям не терять друг друга, или находить того, кто им нужен. А адвокатом стала после того, как моего отца предал наш семейный адвокат, и…

— Простите, — быстро говорю я, — что вынудила вас говорить о личном.

Анна одаривает меня неожиданно теплой улыбкой:

— Я вас умоляю. Я сама выбрала две профессии, где о личном говорить необходимо. Мой отец не был святым, но он был невиновен – в том, в чем его обвиняли. Он не душил мою мать, она покончила с собой, я это точно знаю. Она тогда была беременна… уже от другого. Он собирался ее бросить, и к тому же украл у нее все, что мог. А она любила его до умопомрачения, и… сорвалась. Наш адвокат отказался от дела, назначенный вел его спустя рукава, отцу грозило пожизненное, и он наложил на себя руки в СИЗО. Мне осталось его письмо, и мамино колечко. Была семья, и не осталось ничего. Тогда я решила, что хочу второе высшее и пошла в адвокатуру.

Кстати, вероятно, вам не сказали, но я не первый адвокат, которого назначали Юрию Алексеевичу. До меня отказались четверо. Я когда вошла в переговорную, он сначала даже не поверил, что я таки его адвокат…

Я открываю рот, хочу что-то сказать, но ком в горле мешает мне говорить.

— Так зачем же вы пришли ко мне?

Я собираю свою волю в кулак.

— Я хочу помочь. Вам и… вашему доверителю.

— И что вам для этого нужно?

— Ознакомиться с деталями обвинения.

— Это адвокатская тайна.

— Поэтому я и пришла лично. Я хочу, чтобы вы нарушили ее. Ведь я хочу и вероятно, могу помочь.

— Вероятно, или вы можете?

— Думаю, что могу. Тем более, вы психолог по первой профессии, это можно использовать в интересах Юрия.

Женщина внимательно наблюдает за мной, пока я говорю, и продолжает наблюдать теперь, когда я молчу.

Она достает из сумочки телефон, что-то читает, потом кладет его на стол рядом с пустой, еще не убранной, тарелкой, и говорит:

— Интересно, ваши имя и фамилия не числятся ни в списках тех, кто работал в том доме малютки, ни тех, кто работал в том детском доме в годы, когда там воспитывали Юрия. Так в чем же ваш интерес? Не отвечайте, я угадаю.

С минуту она изучает мое лицо.

— Да, я так и подумала в тот момент, когда вы вошли и я рассмотрела ваше лицо. Вы – его мать, не так ли? Мне заказать вам воды?

Она видит, как я побледнела. Очевидно, я стала похожа на утопленника, и первая ее реакция – как-то обо мне позаботиться.

— Воды не надо… Просто я не ожидала, что вы такой хороший физиономист.

— Профдеформация. И потом, он ваш сын, а мальчики часто на мам похожи. Просто ваша отстраненность, заинтересованность во мне, и лишь один вопрос о том, почему я согласилась, сначала заставили меня усомниться в верности первоначального вывода.

Так почему вы пришли ко мне на самом деле? Узнали, что отказник попал в беду?

— Я не отказывалась от ребенка в роддоме…

Анна молча смотрит на меня с искренним сочувствием.

— Мне было тринадцать лет, друг отца… взял меня силой, на аборт не было… ничего, и я не наблюдалась нигде. Родила на улице и… сбежала. Насильник нарисовался через десять лет, когда узнал, что мои родители умерли и мне не на что жить. Решил откупиться, спросил про ребенка. Я сказала «умер» и не вспоминала о нем почти двадцать лет. А недавно, сначала во сне, потом и наяву, меня стал преследовать детский плач. Тогда я начала копать. Трачу те деньги, что мне оставил в качестве откупа тот, кого я ненавижу. Я к ним не притрагивалась, хранила на самый черный день. Вот он и настал, мой черный день. Моя расплата… за все.

— Вам было всего тринадцать лет, — тихо сказала Анна. Я вижу слезы в ее глазах, и никакого осуждения.

— Разве это может служить мне оправданием? Он не был ни в чем виноват, младенец. А меня судьба наказала за жестокость. Я не могу иметь детей. И теперь я свидетель того, какова бывает причинно-следственная связь. Связь между моим поступком и тем, как сложилась жизнь моего единственного сына. Сына, которого я оставила на помойке, ни разу не обернувшись на его плачь. Поэтому все стрелы и копья, летящие теперь в него, я хочу принять на себя.

Анна, пожалуйста, помогите! Вы ведь и сами помочь ему хотите. Почему? Только ли потому, что вам выпал жребий, и вы не повернулись к чужой беде спиной, или…

Анна Леснова оказалась смелым человеком, чьей выдержке может позавидовать силач; она не отвела глаз, когда стала отвечать мне:

— Я обычно не слушаю чужого мнения, когда мне дуют в уши «монстр, тварь, скотина, сволочь», я привыкла делать свои собственные выводы исходя из личных наблюдений, хоть и сведения собирать умею. А еще я стараюсь учитывать то, о чем вы сказали, причинно-следственную связь. Я, когда впервые увидела Юрия… Юрочку, у меня возникло ощущение, что я нахожусь рядом с попавшим в капкан тяжело раненым волком. Он с одной стороны ждет помощи, с другой готов вцепиться зубами в протянутую руку, потому что обычно руки причиняют боль. И его взгляд на меня лишь подтверждал это впечатление. Оценивающе-настороженный взгляд раненого зверя, которому больно, но который без боя сдаваться не собирается.

Я ждала, что он станет доказывать мне, что невиновен, что его подставили враги, конкуренты, что все это клевета. А он признался, что и мужа любовницы до самоубийства довел, сыграв на том, что у того бывают приступы шизофрении, и что партнера своего, который его кинуть хотел, заказал, и что ребенка хотел у любовницы забрать…

— Какого ребенка?

Я ничего не слышала ни про какого ребенка.

— Дело в том, что у вас… есть внук. Ему три года. Любовница Юрочки лгала ему, и мужу, что ребенок от него, но сделанный в тайне от нее ДНК-тест раскрыл обман, и он стал настаивать, что ребенка должен воспитывать он, а не чужой больной на голову мужчина и мать-шалава (дословно передаю вам слова своего… пациента).

Анна замолчала, сделала глоток зеленого чая, и впервые за все время я увидела, как пошатнулось ее самообладание.

Я – женщина, и причину запинки между «своего» и «пациента» я поняла очень хорошо. Анна Леснова чуть не проговорилась, чуть не сказала «любимого» вместо «пациента».

И теперь я поняла причину готовности адвоката говорить со мной, приглашение в пиццерию, ее откровенность. Дело таки личное, причем, как говорится, личное в квадрате.

Через минуту Анна предлагает мне вернуться к ней в офис.

— Мы сыты, и думаю, нам не стоит терять время. Если уж я решила нарушить адвокатскую тайну, то идемте сейчас. За одно сразу проработаем, как нам стоит строить защиту. И еще одно.

Анна внимательно смотрит мне в глаза.

— Если все пойдет не так… как мы хотим, я прошу вас оформить опекунство над внуком, хотя детально нам стоит обсудить этот вопрос попозже. Так я смогу видеться с малышом с вашего позволения и…

— Я поняла. Мне нужно ваше профессиональное мнение. Если мы проиграем, то что…

— Считая все статьи и доказательную базу, обвинение будет требовать срок заключения минимум пятнадцать, максимум двадцать пять.

Я чувствую себя в этот момент так, будто я оказалась на утлом суденышке во время качки. Знай я тогда, на что обрекаю своего ребенка, я бы ни за что… Но теперь поздно рвать на себе волосы, нужно что-то делать.

— А защита? А вы?

— Я буду просить присяжных признать его невиновным.

— На основании чего?

— Изначально на основании недоказуемости вины. Что до финансовых махинаций, я представлю все так, будто за них ответственен только Буров, убиенный партнер, который хотел инсценировать покушение на себя, да вот незадача, умер. Несчастный случай, не более того, тем более, что Буров был обычный никчемный мажор, который развалил бы бизнес, оставшийся ему от отца, если бы не ваш сын, у которого золотая голова! Доведение до самоубийства? Да жертва была шизофреником. Плюс рогатым. И с чужим ребенком в придачу. Поводов и у здорового хватало бы, чтобы свести счеты с жизнью. Но вот показания про характер Юрочки… про его нрав, про репутацию готового на все человека… признаюсь, не знала, что с ними делать, ведь информацию я нашла именно о том, что он отказник, его взяла хорошая семья, а он от рождения… моральный урод.

Я вижу, как лицо Лесновой бледнеет, когда она произносит последние слова; ей противно говорить это в адрес моего сына даже не смотря на то, что это не ее слова.

— А теперь все можно показать совсем иначе, — говорю я.

Мы идем бок о бок назад к ней в офис, и моя просьба не говорить сыну, кто я, тлеет и угасает с каждым сделанным шагом. Я обязана сделать все, чтобы искупить свою вину перед Юрой, пускай и ценой его ненависти к себе. Эту цену я заплатить готова, обязана заплатить. Ведь мой поступок нельзя ни простить, ни оправдать. Я, как Фрида, осознавала, что я творю. Настал час расплаты, некуда бежать, да от себя и не убежишь, так или иначе.

На следующую встречу с подзащитным Анна берет меня с собой. Чем ближе к переговорной, тем тяжелее мои ноги. Последние шаги я делаю с ощущением, что я в кандалах. Мы садимся на два отведенных для нас стула, у стола, где напротив еще один стул и больше ничего нет, кроме пары дверей с замками. Через минуту вводят задержанного. Конвоир снимает наручники и удаляется восвояси, дав нам ровно полчаса. Тогда я впервые смотрю ему в глаза… в глаза родного сына. Они мои глаза. И черты лица, форма носа, высокий лоб, полные губы, все как у меня. Ничего в его внешности не напоминает мне о его… биологическом отце.

Мы здороваемся, потом он смотрит на Анну вопросительно.

Она отвечает на немой вопрос:

— Познакомьтесь, это Стелла, она соцработник, помогает мне с подготовкой к… вашему судебному процессу. И она же наш главный свидетель защиты.

— Почему?

Юра деловой человек, и главный вопрос он задает сразу. Причем только вопрос, и ждет ответа, не выдвигая никаких версий.

Анна молчит. Я тоже. Я бы может и хотела убежать, да не смогу подняться. Чего подняться, я даже шевелиться не могу, и смотрю на сына как кролик на удава.

Молчание затягивается, мы с Анной переглядываемся, но ни одна не знает, как начать.

Внезапно его пальцы касаются моей щеки. Проводят по скулам. Потом прикасаются к моим волосам. А потом, внезапно, он встает во весь рост, а ростом он в отца, и в один шаг достигает той двери, через которую его провели в комнату.

Конвоир заходит, с недоумением глядя на нас обеих, надевает на задержанного наручники, и в этот момент Юра поворачивается, смотрит на Анну, и говорит слова, которые я заслужила, но слышать их гораздо больнее, чем я предполагала:

— Больше никогда ее не приводи!

Теперь я знаю точно – он меня не простит. И это еще до того, как узнал всю правду о моем поступке.

***

От заседания до заседания мы с Анной практически живем в ее офисе, она репетирует передо мной свою заключительную речь, плюс я играю роль каждого последующего свидетеля, чтобы Анна могла определиться с вопросами.

Недавно, после последнего заседания, она сказала мне, что сомневается, стоит ли ей вызывать меня свидетелем. Она боится, что я сорвусь, что вместо фактов будут одни эмоции, что я утрачу самоконтроль. А все потому, что весь месяц она видела, как я веду себя во время слушаний. Она видела, как при всяком свидетельском показании о том, что Юра не чист на руку, подл, играет грязно, способен на все, и так далее, мне хотелось встать и кричать в голос, «Это не он, это я во всем виновата!»

Да, я понимаю, что Анна в чем-то права, но я уверена, что только я смогу объяснить присяжным причинно-следственную связь. Ведь я точно знаю, что это суд не над преступником, а над жертвой. Преступник тут только я. Даже не урод, который изнасиловал меня, нет. Он-то передо мной виноват. А вот перед сыном виновата только я. Я его предала. И что удивляться, что он не может простить меня. За месяц он ни разу не взглянул на меня в суде.

Единственное, что произошло со мной хорошего, это то, что я получила право, выбитое мне Анной, видеться с внуком. Маленький Славочка стал моим якорем, иначе бы меня давно, как суденышко в шторм, смыло в открытое море.

Недавно я наблюдала через стекло за тем, как отец и сын в комнате для свиданий играют в кубики. Слава зовет его пока по имени, но видно, что он его любит. Я видела, как в конце свидания оба плакали, но старались сделать так, чтобы другой не видел. У меня после увиденного ночью была истерика.

Анна заварила мне пустырник, два часа меня отпаивала, потом ушла спать на диванчик, а через час меня разбудили всхлипы. Когда я подошла, Аня уже рыдала в голос. И пустырником теперь отпаивала ее я.

Чем ближе было финальное слушание, тем мы обе все больше становились похожи на два существа из загробного мира. Бледные, худые, с синяками под глазами, и взглядом раненых волчиц.

Анна уже настаивает на том, чтобы я не выступала свидетелем, но и она и я понимаем, что, вероятнее всего, избежать нам моих показаний не удастся. Ведь, как говаривал Штирлиц, «запоминается последнее», и мои показания вполне могут перебить эмоционально все то, что было произнесено ранее.

Да, вот уже уйма времени была потрачена обвинением на то, чтобы создать образ обвиняемого – беспринципного чудовища, мудака, убийцу, подлеца. Но я верю, что мне удастся произвести в умах присяжным удачную замену, и именно этот образ останется у них перед тем, как адвокат и прокурор произнесут свои заключительные речи. Я верю, что у меня получится. Даже то, что сын не станет смотреть на меня, может сыграть нам на руку. Я ко всему готова, и на все. Анна, как профессиональный психолог, может меня подготовить. Но на это у нас есть… неделя.

***

Была неделя и она прошла. До дачи свидетельских показаний у меня меньше часа, и я чувствую, как меня трясет.

Сегодня утром я напилась успокоительного, но так, чтобы не переборщить, и вот – адреналин сжег его за пару часов.

Руки снова дрожат, ноги ватные, глаза красные от слез и недосыпа, в общем, картина маслом.

Я слышу свое имя, «Стелла Горская», и вползаю в зал суда чуть ли не на четвереньках. Пока меня приводят к присяге, я собираюсь с силами.

И вот прокурор начинает задавать вопросы, и первый же является вопросом на миллион:

— Ваше имя Стелла Горская. Кто вы обвиняемому?

— Я его мать!

Я смотрю на прокурора в упор, но периферическим зрением я слежу за реакцией двенадцати людей у себя по левую руку. Я чувствую шепоток и холодок. Так, хорошо, реакция есть, и она мне и нужна, причем на данном этапе не важно, положительная она или отрицательная.

— Ага, мать! Та самая, которая отказалась от него в роддоме?

— Нет, я этого не делала…

— Да что вы…

Я не ведусь на провокацию прокурора, просто продолжаю говорить:

— Я не отказывалась от него в роддоме, я родила его на улице, рядом с мусорным бачком. Мне было тринадцать лет, беременность нигде не наблюдали. Беременность случилась в результате изнасилования. Денег на аборт не было, да и страшно. Я родила на улице и… сбежала. Я не обернулась ни единого разу, хоть пустую и грязную, улочку оглашал детский плач. Я тогда думала только о себе. Доползла до больнички, где меня зашили, и оттуда сбежала до того, как приехала вызванная врачом милиция. Жизнь меня наказала, детей у меня больше не могло быть. Но и брошенного младенца я не вспоминала тридцать лет…

— Так чего же вы тут нарисовались теперь?

Анна научила меня, как реагировать на этот вопрос, и я реагирую:

— Ваша Честь, прокурор уже второй раз прервал меня в процессе ответа на его вопрос. Это нарушение моего свидетельского права.

— Господин Обвинитель, свидетель права. Дайте ей договорить, иначе я прерву заседание, и вам будет сделан выговор, а мы возобновим слушание через неделю. Так что, если хотите закончить все сегодня, молчите!

Свидетель, продолжайте.

И я продолжаю:

— Около трех месяцев назад я потеряла сон. Плач младенца стал преследовать меня и во сне и наяву. Тогда я стала узнавать, что стало с моим сыном. И я узнала. Узнала все! Как только мне стали известны подробности о том, как сложилась жизнь моего ребенка, я поняла, что все это время на скамье подсудимых должна сидеть именно я! Если тут судят за преступление, то оно совершено мной!

Прокурор смотрит на меня как кобра, но его взгляд на меня впечатления не производит.

Тогда он задает мне следующий вопрос:

— Вы хотите сказать, что это вы заказчик убийства Борова Леонида Михайловича, вы сводили с ума Корецкого Бориса Ильича, вы довели его до суицида, вы совершали финансовые махинации на миллионы долларов, нелегально торговали оружием, толкали наркоту, обрюхатили чужую жену…

Я ждала этого и дождалась, прокурор упал в свою же яму.

— Ваша Честь, так теперь наши доблестные охранители закона говорят о женщинах, пользующихся своим правом спать с теми, кто им нравится? И что это еще за выражение, «обрюхатил»? Мы, что, скот какой-то? Чем этот мужчина лучше того, который взял меня силой, когда я была подростком?

Я чувствую, как от присяжных-женщин волнами исходит негатив – по отношению к прокурору. Так, хорошо, еще одно очко в нашу пользу.

Судья тоже на нашей стороне.

— Господин прокурор, это второе предупреждение, а третьего не будет. Держите себя в рамках приличий.

— Приношу суду извинения, — сквозь зубы цедит прокурор, и продолжает, обращаясь ко мне:

— Так вы утверждаете, что вы всему виной. И тому, что ваш… сын спал с чужой женой, довел ее мужа до смерти, пытался отнять ребенка…

— Я могу ответить?

Анна научила меня, в каком месте нужно приложить прокурора мордой об стол.

У него теперь нет выбора, кроме как сказать мне, «отвечайте».

— Мой ответ прост – дело в том, что существует причинно-следственная связь между поступком одного человека и тем, как сложится жизнь другого. Эта связь между поступком родителя и судьбой ребенка наиболее очевидна. Не поймите меня превратно, я не говорю, что все брошенные дети становятся преступниками, но мой сын и не преступник.

Обратите внимание, на чем строится обвинение: людям легче всего поверить, что человек подонок, мразь, убийца, если он неприятен в общении, если о нем говорят, что он способен на все (обычно так говорят те, у кого самого рыльце в пушку по самое не могу!), что он хам, что он груб, что он спал с чужой женой (непростительно, адюльтер, но за него не сажают!), что он хотел забрать к себе ребенка и дать ему все, чего не было у него самого (ну да, в мире, где мы привыкли к тому, что отцы бросают детей, желание воспитывать своего – точно преступление!), что его деньги заработаны нечестным путем (пока это так и не было доказано вне всяких сомнений), что он скотина и место ему в хлеву (то есть в тюрьме). А доказательства, реальные доказательства вины, за которую сажают – где они? Я на правах социального работника и адвокат моего сына на правах опытнейшего семейного психолога, легко можем доказать, что все обвинения против него строятся на обычных предрассудках. Скажите мне, судари и сударыни обвиняющие, как может вырасти не грубым и не хамом человек, которого недокармливали в доме малютки, у которого не было игрушек, нормальной одежды, а главное, любви и заботы? Кем вырастет человек, который до шести лет слышал в свой адрес не свое имя, а «эй, ты, поди сюда, чернявый!»? А потом, когда сбылась мечта, и пришла мама, на поверку «мама» оказалась зацикленной на себе эгоисткой, которая, родив своего ребенка, тут же забила на приемного – как такое способствует формированию характера милого и отзывчивого человека? Потом она со своим мужем и детьми, гнобя приемного ребенка почти десять лет, удивилась – «ой, что это, предложил помочь, а потом кинул»? А чего удивляться то, когда «долг платежом красен»? Кто их просил брать деньги у человека, у которого масса поводов их ненавидеть? Ждать благородства от того, кто был лишен нормального воспитания, и, самое главное, человеческого отношения? Знаете ли вы, что, если с детства не учить малыша говорить, он разговаривать не научится? Особенно, если вокруг него гавкают, а не говорят? И так с любым навыком, с любым, в том числе и со способностью и умением любить?!? И все-таки, не по своей вине лишенный моей любви, он все равно умеет любить, и поэтому ему нужен его сын! И разве он не в праве, как все, встретить женщину, достойную его любви? Не заслуживающую, ибо любовь – это награда без заслуг, а именно, в отличие от развратной дамы, которая не раз говорила на людях, что мечтает избавиться от мужа-психа, достойна того, чтобы быть ей верным и растить с ней детей… Разве мой сын не заслуживает, чтобы ему наконец повезло в жизни, раз до этого по моей вине всю жизнь не везло?

Если кого и сажать в тюрьму, так меня, а точно не его, ибо только я обрекла его на выживание вместо того, чтобы дать ему любовь, на которую он был в праве рассчитывать просто по праву своего рождения! За все, что в нем не так в глазах общества, ответственность лежит именно на мне. И я готова понести наказание, вы все равно не накажете меня страшнее, чем я уже наказана – мой единственный сын, поняв, кто я, сказал, и не мне, «больше ее не приводи».

Мое лицо мокро от слез, но я не обращаю на это внимание.

Прокурор, признав поражение, отказывается от дальнейших вопросов. И лишь Анна задает мне один-единственный:

— Стелла, скажите, вы жалеете о том, как поступили тридцать лет назад?

Мое сожаление очевидно, но присяжным полезно услышать это от меня еще раз:

— Я готова себя убить, но лучше – за все, что случилось с ним, судите меня!

Присяжные совещались четыре часа. Ни разу в жизни прежде я не ощущала, что время тянется так долго, будто из меня тянут жилы. Пока мы ждем, я успеваю вспомнить все пытки, которые применяли люди, и мне чудится, что меня подвергают каждой из них по очереди. Но все рано или поздно кончается, закончилось и это ожидание.

Нас зовут обратно в зал, и судья обращается к жюри присяжных за ответом. Председатель жюри встает и на вопрос, вынесли ли присяжные единогласное решение, отвечает утвердительно.

— По статье организация заказного убийства вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье доведение до самоубийства вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье преднамеренное похищение несовершеннолетнего ребенка вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье занятие нелегальным бизнесом вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— По статье совершение финансовых махинаций с целью подставить третьих лиц вы считаете подсудимого?

— Невиновным!

— Итак, суд присяжных постановил, Мельникова Юрия Алексеевича признать невиновным по всем пунктам обвинения и освободить в зале суда. Суд благодарит присяжных за их работу. Разбирательство окончено, приговор обжалованию не подлежит.

***

Со дня того судебного разбирательства прошло три месяца, а два месяца назад Анна в суде добилась лишения любовницы Юрочки родительских прав и ребенка отдали на воспитание родному отцу.

Я все это время с Анной не виделась, возвращалась в родной город, где продала квартиру, нашла себе замену в центре помощи нуждающимся, вернулась в Москву, нашла работу, взяла кредит, и купила скромную однушку на юго-западе города, в спальном районе.

Предварительно позвонив Анне и спросив, можно ли к ней зайти, я покупаю бутылку шампанского и шоколад, и захожу к ней в офис без стука, зная, что секретарь уже час как ушла домой. Дверь в ее кабинет приоткрыта, и отчетливо виден тот диванчик, на котором мы в работе провели много бессонных ночей. Тогда я понимаю, что я не единственный гость Ани в этот вечер.

Мой сын и моя близкая подруга, почти сестра, устроились на маленьком диванчике, сливаясь в самозабвенном поцелуе.

Тут же я замечаю на пальце Ани скромное обручальное кольцо.

В это время я слышу какой-то шорох в соседней комнатке, и заглянув туда, вижу Славика, у которого только что отвалилась небольшая часть от замка, который он строит из набора Лего. Ребенок, увидев меня, улыбается, и хватает меня за руку со словами «давай играть». Что же, шампанское и шоколад могут подождать.

Я чувствую себя по-настоящему счастливой с самого утра, вероятно настолько счастливой я не чувствовала себя никогда: я получила именное приглашение на свадьбу Анны Лесновой и Юрия Горского, и эти два факта, приглашение, и то, что мой сын взял мою фамилию, значат для меня больше, чем я могу выразить словами: мой сын простил меня. Он простил то, что не прощают, и пригласил меня в свою новую жизнь, разрешил мне быть частью его счастья.

Анна подарила мне мобильник, и я, услышав звонок, отвечаю привычно:

— Стелла Горская, говорите.

— Стелла, привет!

— Привет, Анюта!

— Слушай, приезжай ко мне в офис сейчас, без шампанского, а от шоколадки не откажусь, у меня новость, и не по телефону.

Дорога занимает полтора часа, я еду с легким сердцем, ведь знаю, что новость хорошая, и я, признаться, догадываюсь, какая именно, раз не стоит везти шампанское.

— Анечка, это я.

— Заходи. Я отпустила секретаршу пораньше. Хочу с тобой посекретничать накануне свадьбы.

— Дай угадаю. У нас намечается новая причинно-следственная связь?

Анна смотрит на меня в некотором недоумении, а потом на ее лице расцветает широкая улыбка.

— В самую точку, я беременна!

— Сын знает?

— Прости, Стелла, ему я сказала прежде тебя.

— Вот уж это я прощаю!

— Тихушничаете?

Голос Юрочки звучит прямо у меня над ухом. Я вздрагиваю. Я все еще боюсь… что меня не до конца простили.

— Давай отметим прибавление в нашей семье все вместе.

Юрочка со Славиком играют в соседней комнате, а мы с Анечкой едим шоколад и болтаем.

Внезапно я говорю то, что давно хотела сказать невесте сына:

— Знаешь, до сих пор не знаю, в кого он такой добрый… Не в нас всех, это точно.

Анна улыбается тепло и солнечно и отвечает на мой вопрос:

— В себя, родная, в себя самого! Просто он никогда не переставал верить, что его мать любит его. И ты это доказала.

Теперь я точно знаю, почему я стала слышать плач – просто мой сын звал меня всю жизнь, а тогда я позволила себе услышать, как он зовет.

И я знаю, что Бог есть. И Он тоже простил меня.