Приходи на себя посмотреть

Дверь старого магазина распахнулась с мерзким скрипом. Вениамин Александрович поднялся из-за заваленной древним хламом стойки и нахмурился. В дверях копошилось растрёпанное нечто. С тяжёлых ботинок на потёртый пол стекала ноябрьская грязь.

Выругавшись пару раз женским голосом, оно ввалилось наконец внутрь, затаскивая за собой что-то тяжёлое и высокое. "Зеркало притащила, что ли? ", подумал старик, выходя в зал. По такой погоде только зеркала на такси катать... Впрочем, нечто не выглядело так, словно могло позволить себе такси. Женщина явно довезла свой багаж на трамвае. Вениамин Александрович вздохнул, представляя эту картину, и шагнул к пыхтящей фигуре, оттряхивающей снег с тряпки, в которую было упаковано зеркало.

— Добрый вечер. На оценку?

Женщина обернулась, только теперь замечая высокого старика в очках. Хлюпнув носом, стащила с головы шапку и кивнула.

— Да. У вас там объявление про скупку...

Владелец магазина кивнул, подходя ближе. Прикинул на глаз высоту зеркала. Метра два? Здоровое, однако.

— Всё верно, всё верно... Показывайте, что тут у вас. И откуда.

Женщина неловко развязала бечёвку, которая стягивала старое одеяло. Отбросила тряпку в сторону и оперла тяжёлое зеркало о стену, на секунду заслонив его спиной. Наконец, отшагнула, отирая со лба пот, и явила таки зеркало миру - в лице Вениамина Александровича.

И он залюбовался.

Зеркало сияло черной дырой посреди тусклого, пыльного магазина. Тяжёлый, витой ампир. Оно манило своей мутной, темной глубиной. Обещало бездну - и Вениамин заглянул в нее. И встретил там Веню.

Веня сидел в темном коридоре коммуналки. Слева, за тонкой, заклеенной выцветшими обоями двери, пьяно хрипела и стонала его бабка Фаина. Уже год как его воспитывала именно она, поскольку мама однажды уехала в неизвестном направлении - и не вернулась. Фаина Петровна отреагировала на ее исчезновение философски: обозначила пропавшую шлюхой, плюнула на порог и вслух больше никогда не вспоминала.

Веня же так не смог. Он ждал маму обратно каждый день. Каждую тёмную ночь. Каждый жуткий, полный пьяного вытья бабули вечер. Каждое серое утро, когда он сам себя собирал в школу. И так никогда и не дождался.

Потому что он никогда не был ей нужен. Ни ей, ни отцу, пропавшему ещё раньше, ни вечно пьяной бабе Фае, то и дело гонявшей его мокрой вонючей тряпкой просто за то, что он напоминал о своем существовании.

И разве могло быть иначе? Никогда в своей жизни он никому не был нужен. И не мог быть. Урод и дурак. Потому и Светка сбежала от него в восьмом классе. Потому и кот у него сдох - не от недогляда, а от того, что был его, Венькин. А это невозможно. Не могло быть у Веньки мягкого, ласково кота в белых "носочках". Не могло быть у него друга, ждущего его с работы.

У Веньки может быть только одиночество. Одиночество неудачника, неспособного даже кота уберечь от соседской собаки. Мокрый холодный трупик в старой картонке из-под обуви - вот и вся близость, что Венька заслужил в своей жизни. Мокрый. Холодный. Перекушенный пополам трупик с сочащимися из разодранного живота внутренностями. Вся коробка тогда пропиталась. Вся размякла. Протекла на его жёлтые пальцы. В его мелкую душу. Провоняла ее смрадом точки и боли.

Вениамин Александрович отшатнулся, зажимая рукой рот. Магазин вокруг плыл. Старик попятился и тяжело осел на антикварный стул, грустно скрипнувший потертым сидением.

— Вы... Вы где это взяли?.. — просипел он, борясь с дурнотой, — где взяли эту дрянь?..

Женщина у стены смотрела на него с удивлением и беспокойством.

— Вы чего? С вами всё в порядке? Вам воды, может, принести?

Вениамин Александрович поднял на нее яростный взгляд.

— Где взяли, говорю?!

Женщина вздрогнула. Чего он так орет? Краденное оно, что ли?

— Да соседка мне его отдала! Соседка, Наталья Ивановна Зеленицкая! Девать ей его стало некуда, вот и отдала. Сказала, делай, что хочешь. Вот и делаю. Продать хочу. Чего вам не нравится?

Вениамин Александрович горького засмеялся, опуская руки на колени. Зеленицкая, конечно. Чтоб ей в гробу вертеться, ведьме старой. Сказал устало:

— Померла, значит? Недавно?

Женщина нахмурились.

— А чего, знали её? Две недели назад скончалась. Жаль, хорошая женщина была...

Старик хмыкнул. Хорошая. Конечно. И ты ей под стать, красавица, раз ничего не понимаешь.

— Слушайте, мой вам совет, девушка. Спрячьте это зеркало. На дачу свезите. Заприте там подальше, спрячьте от всех и не трогайте. Плохое это зеркало. Его у вас ни один антиквар не купит.

Женщина возмущенно вскинула руки.

— Что значит "плохое"? Вы раму видели? У него одна рама должна кучу денег стоить!

Старик устало отер лицо.

— Девушка, никто его не купит. Особенно по частям. С ним же даже рядом стоять дурно... — он поднял на нее прищуренный взгляд, — увозите его отсюда. Хоть куда. Только целым. И спрячьте. Вам же лучше будет.

Женщина сжала губы. Зря тащила, значит. Зря в этом проклятом трамвае корячилась. Только время и силы в никуда выбросила. Проглотив гордость, она сказала тихо:

— Уверены? Я вам уступлю. У меня сил нет уже его таскать. И деньги нужны. Сильно.

Хозяин магазина покачал головой.

— Ни за что. Забирайте его отсюда. У меня от него мороз по коже.

Она с отчаянием запрокинула голову. Вечер теперь пропадал. Совсем, совсем пропадал.

**

Марина сидела на кухне, глядя сквозь дверной проем в зеркало. Чего этот старый идиот в нем увидел, что не захотел покупать? Дешёвый чай в кружке остывал. Он пах какой-то мерзкой рыбой. Марина не могла его пить. Ей было тошно.

Деньги кончались. Как и каждый раз через неделю после зарплаты. И на работе ничего не менялось. Реставратор печатной продукции... Кто бы ей сейчас платил? Сейчас, когда снова выгоднее переписать историю, чем её восстановить, Марина, как и прочие люди настоящей культуры, выживала, а не жила. И это проклятое зеркало никак ей не помогало. А она очень на него надеялась. Чтобы спокойно прожить хотя бы до следующего заказа. Чтобы сменить наконец смеситель в ванной. И может, даже купить те витамины для лезущих клоками волос.

Марина тяжело выдохнула, встала и прошла коридор. Протёрла помутневшую от времени поверхность зеркала. Посмотрела себе в глаза. Все ещё зелёные, но теперь темнее, чем раньше. Намного, намного темнее.

Что ж он в тебе увидел, а? Цену просто сбивал, что ли? Явится, наверное, сам через неделю с предложением. И предложит копейки. Знаю я таких.

Марина вздохнула, отшагивая, и тут же подскочила на месте. Дверной звонок пронзительно взвизгнул, выводя ее из остатков терпения. Она резко распахнула дверь. На пороге стояли двое. Одинаковы с лица.

Марина нахмурилась и раздраженно посмотрела на них. Те пластиково заулыбались. Тот, что повыше, завел обычную песню:

— Не хотите ли вы поговорить о госпо...

И замер. Его взгляд застыл где-то за спиной Марины. Та приподняла брови, процедила:

— Да ты, я смотрю, и сам не очень хочешь о Нем беседовать...

Высокий не отозвался. Не моргал. Даже не пытался вытереть слезы, потекшие по его щекам. Его товарищ, обеспокоенно схвативший его за плечо, проследил за направлением взгляда, и вдруг тоже замер. Побелел до зеленцы. И тихо заскулил.

Марина перекрестилась, отшагнула глубже в квартиру и осторожно, вполоборота, оглянулась за плечо. В темноте коридора стояло зеркало. И ничего не отражало - по крайне мере, для Марины.

Она медленно обернулась обратно, оглядывая своих посетителей. Мужчины теперь выглядели примерно как Вениамин Александрович ранее: словно они собирались не говорить о Создателе, а отправиться прямиком к нему. Марина сжала челюсти и решительно захлопнула дверь. Сеанс магии был окончен. За дверями заскулили, шурша и всхлипывая.

Женщина присела перед зеркалом, которое снова отражало ее и дверь за ее спиной. Внимательно осмотрела его. А потом приложила ладонь к раме и тихо спросила.

— Ну, и что за дела, родная? Чего ты творишь?

Зеркало молчало. То ли не признавало Марину за родную, то ли общаться готово было со всеми, кроме нее. Кроме нее?

Женщина уселась на прохладный пол и потянулась за телефоном. Надо было проверить гипотезу. Она зашла в "Контакты" и выудила из них "Евгений, личный". Решительно нажала на вызов. Трубку взяли на шестом гудке. Марина трепетно заворковала.

— Женя... Женя, я знаю. Приезжай сейчас. Я тебе всё объясню. Ну, прости. Ну, прошу тебя. Ну, ты же сам все знаешь, сам говорил, что я умру без тебя... Женя, я вот прямо сейчас умираю... Жду.

Марина хихикнула. Если проклятое зеркало не сработает на ее бывшем, она и правда скорее умрет, чем сможет его выпроводить после такого звонка. Но если сработает... Она медленно встала, потирая переносицу. Посмотрела в зеркало.

— Если сработает, родная, то жизнь окажется намного интереснее, чем я думала.

**

Женя приехал поздно. Как раз под закрытие метро, подумала Марина. Открывая ему дверь, она с отчаянием оглянулась за плечо, словно ища поддержки у зеркала, но его не было видно. Зеркало теперь пряталось в комнате.

Марина не скучала по бывшему. Более того, она искренне надеялась не видеть его больше никогда, даже случайно. Слишком много нервов он ей помотал, прежде чем изменить с ее лучшей подругой, обвинив во всем Марину. Но теперь... Теперь стоило дать ему шанс. Не на прощение, конечно. На возмещение.

Повиснув на плечах Жени, она страстно шептала ему что-то про любовь и тоску, затаскивая в комнату. Мужчина самодовольно и растерянно усмехался, удивляясь её внезапному просветлению. Он не сопротивлялся особо ее порыву: во-первых, ничего лучше него с ней действительно уже никогда не случится, а во-вторых, у Женички давно не было секса. Чем старше он становился, тем сложнее было впечатлить женщин цитатами современных поэтов и неуложенными волосами. Женщины толстели. Становились хуже. Хотели денег. Хотели стабильности. Говорили что-то про ответственность. А он читал Фромма и смотрел Тарковского. Эти новые женщины были не для него.

Марина тоже в общем-то его не заслуживала. Но теперь она хотя бы это понимала. И он был готов позволить ей попытаться ещё раз - если теперь она будет умнее.

Они вдвоем рухнули на диван. Марина блеснула глазами и шептала:

— Женечка... Я так скучала... Дай, я покажу тебе, как скучала, любимый.

Она сползла на пол, устраиваясь между его ног. Конечно же, она не планировала продолжать. Она ведь знала, куда посмотрит Женя. Не на нее. На себя. Прямо в зеркало, пристроенное к стене за ее спиной. Прямо в него.

Его тело окаменело. Марина подняла взгляд, внимательно вглядываясь. Лицо мужчины оплыло. Руки опали на диван, сжимая покрывало с дурацкими алыми розами - плюшевое наследство Марининой бабушки, которое он всегда презирал за пошлость. Он тихо застонал, не обращая внимание на потекшие по подбородку сопли. Марина с наслаждением выдохнула. И тихо, почти что неслышно, отползла к зеркалу. Оперлась на стену и застыла, изучая Женю. По ее телу разливалось горячее наслаждение. Она бархатно прошептала, поглаживая раму зеркала:

— Давай, дорогая... Давай...

Рама отозвалась едва ощутимой теплой вибрацией и Марина, ничуть не удивлённая откликом, с нежностью оглянулась на зеркало. Прижалась к нему щекой и прошипела:

— Всё ему покажи, всё... Пусть посмотрит. Пусть вспомнит. А потом идёт и живёт. Если сможет.

Женя тихо, высоко икнул, вздрагивая. Вцепился в воротник помятого свитера и замычал, тщетно пытаясь отвернуться. Марина зачарованно засмеялась. Прошептала:

— Вот теперь ты, наконец, настоящий, милый. Вот теперь я тебя вижу.

Он невнятно квакнул и рухнул головой вперёд. Марина удивленно квакнула в ответ. Оглянулась на зеркало, где постепенно проявлялось ее отражение, налитое здоровьем и силой. Осторожно подползла на коленях к бывшему и нащупала пульс на холодной, мокрой от пережитого ужаса шее. Женя был жив. Она выдохнула. Хорошо. Впервые он пришел и не создал проблем своим присутствием. Встала, набросила на зеркало покрывало, и пошла греть плов. Война войной, а обед по расписанию.

Женя пришел в себя через час, когда Марина неспешно заканчивала чашку китайского чая. Ей его когда-то подарила коллега, вернувшаяся из научной экспедиции в какую-то глухую деревню у них в горах, и Марина все откладывала и откладывала распитие до лучшего дня - и теперь он настал. И когда Женя завозился, поскуливая и вытирая лицо с засохшими разводами соплей и слюней, Марина лишь улыбнулась, сочувственно хмурясь:

— Женечка, живой?

Евгений поднял на нее пустые голубые глаза. В них не было ничего. Ничего, кроме тихого, испуганного просветления человека, который уже видел всё. Ответил высоким шепотом:

— Живой. Домой хочу, Мариш. Можно?

Марина вздохнула:

— А как же ты домой поедешь, солнышко? Метро-то закрыто.

Он хлопнул пустыми, как апрельское небо в ясный день, глазами. Прошептал:

— Я пешком, Мариш. Я пешком.

Она вздохнула. Совсем святой стал. Блаженный.

— Иди, солнышко. Маме привет передавай. И Кысу погладь. Совсем она у тебя неглаженная ведь, Жень.

Женя всхлипнул, вспоминая свою толстую, пушистую кошку. А он ведь и правда её давно не гладил. И не чистил ее лоток уже дня два. Никогда не чистил, на самом деле. Мать всю грязь в доме убирала. Всю жизнь. Даже когда после своего тридцатого дня рождения он наблевал прямо посреди коридора... Мать убирала. Плакала и убирала. Всю жизнь за ним убирала.

Он взвыл, закрывая лицо руками. Шатаясь, пошел к дверям. Марина проводила его взглядом до выхода и устало отерла лицо. Прохрипела:

— Получилось. Получилось!

Встала, заперла за ним на всякий случай дверь. И тяжело рухнула в постель. Сон долго не шёл. Но когда она наконец уснула, забытье оказалось долгим. Спала она без снов.

**

Через неделю она снова позвонила бывшему. Трубку взяла мать. Марина напряглась, но всё же осторожно спросила, где Евгений. Оказалось, молится. Марина опешила: кому? О чем? Он и в Бога-то никогда не верил, не его масштаб. На том конце провода женщина всхлипнула - то ли от боли, то ли от облегчения.

— За всех, Мариш. Даже за Кысу. Утром на паперти стоял, у всех прощения просил, а теперь домой пришел и молится. Как блаженный. За всю неделю ни одной девчонки не привел, меня ни разу не ударил... Мариш, я не знаю, наркотики он что ли какие неудачные принял или чего, только тихий стал. Мирный. Как святой, Мариш, клянусь.

Марина закусила губу, спросила сдавленно:

— Так он ещё и бил вас, Ольга Владимировна?

Женщина только вздохнула. Они попрощались. Марина долго смотрела в окно, представляя Евгения на паперти. Он выглядел там гармонично. Образ приносил ощущение правильности и простоты.

Ещё через неделю Марина полностью освободила свою старую детскую. Взяла кредит. Перекрасила стены в коридоре и комнате. Завесила единственное окно плотной шторой в пол. Купила простую мебель и большую напольную вазу, куда воткнула ворох сухоцветов, пахнущих уютом и соломой. Купила новый кофейный сервиз. Спальня превратилась в кабинет, который должен был стать операционной - или кельей экзорциста.

Вечером она перекрестилась и выложила объявление в интернет. Она теперь представляла агентство "Темная Луна". Агентство быстро набрало популярность.

Ей приводили на приём тех, с кем было невозможно жить. Жестоких мужей и скандальных жен, тиранов-родителей, ворующих партнёров по бизнесу, кто-то умудрялся затащить соседа, отравляющего жизнь всему подъезду, кто-то - своих детей.

Иногда Марина отказывала. Если ей казалось, что перед ней невинная жертва, она никогда не снимала завесы с зеркала. Иногда оставляла с зеркалом самого заказчика, наблюдая, как сползает маска жертвы и обнаруживается истинное лицо тирана и монстра.

Кто-то из заглянувших в зеркало ломался, не вынеся себя. Такие убегали - выходили в окна, спивались, гибли, забывая поесть, уходили из дома и терялись где-то на улицах города. А кто-то менялся. Просил прощения. Искал пути искупления за прошлые грехи и ошибки. Такие уходили в волонтеры, становились санитарами или нянечками, трудились, чтобы все деньги отдать за свои долги, шли домой и любили свою семью - восстанавливая то, что годами разрушали.

Марина так и не поняла, от чего зависел исход. Почему кого-то зеркало терзало сценами чужой жестокости, словно хотело отвратить от этого мира, а кого-то - знакомило с самим собой в гротескном увеличении всех сотворенных человеком кошмаров.

Она поняла только одно: люди готовы платить огромные деньги за то, чтобы мучить своего ближнего. Чтобы смотреть, как некогда любимый или просто ценный человек рыдает кровавыми слезами у старого зеркала, выходя после совсем другим. Решая проблему заказчика раз и навсегда. Освобождая ближних от бремени своего духовного и социального веса.

И Марина брала деньги. Хорошела с годами, словно бы молодея. Выкупила с торгов квартиру Зеленицкой, на которую так и не нашлось наследников. Завела тощего черного кота, который спал у зеркала и любил оливки. И даже однажды влюбилась - неудачно, впрочем. Мужчина так и не научился не совать нос за единственную запретную дверь в ее квартире и однажды уполз от нее в истерике, не выдержав сам себя.

И каждый, каждый месяц она покупала пироги и шла в гости к Вениамину Александровичу, чтобы в очередной раз отблагодарить его за отказ в покупке, посплетничать о клиентах, полистать старые книги и просто побыть с кем-то, кто не боится ведьм и их демонов.