Приказ

Каждый день начинался одинаково: подъём, суетливое оправление, завтрак. Для кухни и столовой заняли мелкий домик: стёкла местами треснуты, но крыша цела, трубы, газ. А казарму поставили рядом, в доме поцелее, — чтобы ночью не простыть, — зато газовая труба раскурочена да потому перекрыта. Пройти до столовой надо было метров двести, но всё равно шли как-то спешно, пригнув шеи, — боялись.

Нет, не врага. На крыльце уже ждал командир Реж, и солдаты остановились перед ним: полевые порядки это одно, а приказы — другое. Да, на фронте ходить «по выправке» глупо, да, слишком очевидно, слишком уязвимо, но отказаться от неё Реж не мог. Солдаты ровно вытянулись, готовясь выслушать обычную утреннюю выволочку.

— Кажин! Ты как выглядишь? Почему дыра на штанине?

Веслав Кажин, как говорили, по жизни был немножко «тормоз». Боевые задачи выполнял хорошо — адреналин его будил, что ли. Но только всё успокаивалось и можно было спокойно присесть — всё, мир вокруг становился враждебен. Углы мебели — меньшее, что причиняло вред.

— Не могу знать!

— Ты позоришь свою форму! И меня с тобой вместе! У тебя нитки есть?

— Не могу знать!

— То есть, куда ты подевал то, что тебе дали на прошлой неделе, сказать ты тоже не можешь? Ты что, нитки жрёшь по ночам? Или у местных вымениваешь?

— Никак нет!

Командир отвесил Веславу затрещину — впрочем, не в первый раз. Тот научился не реагировать, не пускать гнев в сердце, даже не меняться в лице, — просто стоял навытяжку, как обычно, и тупо смотрел перед собой. Закрылся.

— Ладно, потом с тобой разберусь. Валите уже. Дурни.

Никто не знал точно, откуда Реж взялся и почему был сослан в эту чёртову почти тыловую дыру, почему был закреплён за мелким отделением, зачем поставлен патрулировать эту дурацкую деревушку. В ней и смысла-то стратегического не было никакого — ужели она была личной вотчиной, спокойным отстойником? Впрочем, чего роптать, если даже и в такое место попасть можно лишь по блату — потерпишь, чай, не на боевой линии, скажи спасибо… Но на утренних выволочках относились к командиру с каким-то плохо скрываемым страхом: глаза у него будто мертвели, и увидь такое кто из гражданских — в кошмары бы пронёс. За словом в карман Реж не лез и обиход держал лишь с теми, кто, по его мнению, этого заслужил. Например, с Ганькой.

Реж сел за стол рядом с ним — и будто расслабился. Ведь месяц назад в дозоре ночью Ганька увидел, как к казарме крались местные мальчишки — без оружия, хотя кто их знает? Но кричать, как положено, не стал: быстро дошёл до командира, кратко доложил, не по уставу. Реж послал Ганьку сказать остальным, что пугаться нечего, а сам выстрелил в воздух — тоже молча. И мальчишки просто сбежали безо всякого конфликта на пустом месте. А что местные во сне слыхали, так пусть думают, шина лопнула. Всё-таки в отделении шесть человек — поосторожнее надо.

На следующее утро командир взял с собой Ганьку — отправились на площадь у бывшего магазина. Из соседнего дома вышел дед Исаак — единственный из оставшихся мужчин, кто говорил на двух языках.

— Ну что, тяжко вам живётся сейчас ведь? — начал Реж.

— Как мне ответить тебе? — переспросил дед.

— А как хочешь… Да я и сам знаю: работы нет, денег нет. Еды тоже нет. А у нас есть.

— Далеко говоришь — мало слышно.

— Ты бы ещё чуток язык подучил, а то не понятно ж нихрена ни тебе, ни мне… Значит, так. Еда у нас есть, а готовить некому. Был один, кто хорошо умел, — погиб по глупости. Теперь маемся. А у вас тут девки без дела сидят. Перевести тебе или так понял?

— Понял.

— Я знаю, может, ты за девок боишься, но мы к ним не пристанем. Ни одну ещё не обидели. Так что выберите какую из ваших, чтобы готовила хорошо, и пускай к нам ходит. А мы за это едой поделимся. И вот ещё: проследите, чтобы ваши мальчишки к нам больше не бегали.

Ганька сам не понял, как выпалил:

— Так нельзя же!

— Молчать! Не могу больше вашу хероту жрать. А им полегче будет.

— Я подумаю, — ответил дед, — и скажу.

На обратном пути Реж бросил Ганьке:

— Кончал бы ты при посторонних берега путать. Я тебе командир или кто? Что себе позволяешь?

— Виноват! — побледнел тот и пообещал тихо: — Больше не повторится…

— Отставить панику. Просто заруби себе на носу. Да и вообще ты парень хороший, умный. Всё верно подмечаешь, но перечить-то не смей. Захочешь мне чего сказать — наедине подойди, не при всех. Можешь даже по-нормальному меня тогда звать. Я ж всего на семь лет тебя старше.

— Хорошо, Вавел Самбирович. Тогда сразу скажу. Это мы-то их девчонкам «ничего не делали», но ведь мы тут не первые — здесь и другие наши взводы проходили… Вот они и боятся… Я слышал, что…

— А вот крамолу на своё государство я тебе наговаривать не позволю, даже если ты чужую пересказываешь. Чтобы больше я такого не слышал, усёк? И другим тоже не смей мозги полоскать.

— Виноват…

С тех пор они изредка разговаривали по вечерам — когда находился повод. Да и к чему слишком часто командиру солдата в душу пускать — так, разве что когда тоска нахлынет. И ели они теперь всегда вместе, но молча. Девушка из местных, пришедшая-таки помогать с кухней — её звали Миля — тоже садилась за стол к командиру.

Солдаты слушались Режа беспрекословно: вымуштровал, выстроил, выучил, как подобает. Но всё же они были совсем молодыми мужчинами — и скромная Миля, встречаясь с кем-нибудь глазами, отводила взгляд: не дай бог чего. А вот с командиром ей было спокойнее: смотря на него, вспоминался отец, ушедший в горы два года назад. Такой же статный был, строгий, с такой же щёткой чёрных усов, и так же глядел на мир свысока, только на Милю одну — с какой-то нежностью. Будто любя за то, что в ней единственной из всего выводка — и из всех деревенских девочек вообще — запечатлелся иной разрез глаз, другой, северный, и иной цвет волос, иссиня-смоляной.

На этой бесполезной войне обычным людям делить было нечего, но были люди необычные: генералы, политруки, — и если они скажут, кто друг, а кто враг, как ослушаться? Оставалось лишь тихо скрывать раздражение, но терпеть чужое присутствие. Теперь неделю за неделей вместе с продовольствием приходили только приказы держать территорию: патрулировать и отбиваться от засевших в горах мужиков-диверсантов, всё редчающих. Следить за местными стариками, чтоб не наводили смуту, и о чём разведано — докладывать еженедельно, а если срочное — звонить. Если кто выехать хочет, расспрашивать, да нужным службам на последующие расспросы передавать. И всё. Обычное дело.

После завтрака трое отправились в патруль, а трое остались. Один отсыпался после ночного дежурства, а двое кололи дрова, таскали воду, от нечего делать упражнялись. Иногда забавы ради мастерили силки — Реж научил.

Вечером, после ужина, командир пару минут разговаривал с Милей:

— Всё хорошо у вас?

— Всё в порядке. Спасибо.

— Завтра тоже приходи, как обычно.

— Приду, Вавел Самбирович. Приду.

— Мешок муки вам отдаю — за сегодня и за завтра сразу. Ганьку с собой возьми.

— Да мне Веслав помочь вызывался…

Командир не догадывался, что тот нравится Миле и что это взаимно. Что вот к такому вот лежит её душа: к нелепому, неаккуратному, но спокойному и незлобивому. И что только с Милей он может наконец перестать «тормозить»: балагурит, рвёт ей с обочин тысячелистник и пижму…

— Ну его к чёрту! — прервал эти воспоминания Реж. — Он же нахрен по дороге или мешок утопит, или себя!

— Хорошо, пускай поможет Ганька, — тихо-тихо смирилась Миля. — Да я бы сама справилась…

— Отставить! — отдал было приказ Реж, но смягчился перед девушкой. — Давай без этой вот вежливости. Ты ж совсем девочка ещё.

Кажется, ей было лет пятнадцать или меньше — она голову только покрывала шейлой. Значит, для химара было рано. Эти новые порядки местные старались соблюдать. И школу ещё не окончила — да и нечего теперь было оканчивать. От кабинетов остались только засыпанные осколками и щепками пустые стены — старики и бабы растащили парты на дрова. И сколько было-то парт этих — в три кабинета школа.

Из мужиков здесь остались только старики и молодняк — а все, кто старше четырнадцати, разбрелись по горам. Иногда они спускались, пытались подгадить, но партизанить выходило плохо: ни оружия, ни патронов. Только и могли, что отвязывать доски на мосту и резать линию полевой связи. Поджигали по мелочам — да не особо занималось. Бывало, рассыпали заточенные деревяшки на дороге к деревне — да и то в последнее время бросили. Ушли, видать, все на север, поближе к отцам. Ушли туда, за блестящие горы, где была когда-то большая богатая страна. Теперь она валялась в руинах, теперь можно было встать на холме — и, казалось, заметить дымок погребальных костров. К северу ещё шла борьба с повстанцами, а здесь, на нищем, выжженном, неплодородном юге, поделённом взгорьем наискосок, все как будто смирились. У них и так было нечего брать, не за что биться: какая разница — ходить под своими, забирающими табак и рапс, или под чужими, делающими то же самое? По крайней мере, Реж считал, что дело обстоит именно так.

Солдаты нечасто наведывались в дома к местным и не отбирали добро, а менялись: мы вам дрова порубим, воду потаскаем, вы нам — курево. Реж сперва был против — материл ребят на чём свет, дескать, «с контингентом водитесь», вас в патруль посылают — а вы маетесь там за табак, считай, Родину задаром продаёте! А потом рукой махнул: какая там Родина — у неё-то и солдаты, и оружие, а у местных за душой — шиш с маслом. И то рапсовым. Потому решил тоже смириться, стать хоть немного добрей, предложить помощь: отправлял вечером кой-какой еды с Милей — привозили-то раз в неделю продовольствия на восемь человек, на полное отделение. Видимо, забыли, что их шестеро осталось, а может, и Реж сам забыл доложить, но теперь-то не стал бы обнажать свою оплошность, да и денежное довольствие за погибших оставалось «в кассе» — на чёрный день будет, чему полежать. По глупости причём своих растеряли: один в капкан попал, даже не партизанский, простой охотничий, другой с обрыва свалился. И вообще ребят тут собрали самых хилых и дурных — откупились от настоящего фронта кто деньгами, кто хорошим родством… Не сильно большими деньгами и не сильно значимым родством, а то на фронт бы не попали и вовсе. Тут вообще всё странно было: Миля, например, по утрам кой-чего приносила, чаще масло и яйца, и пыталась еду поделить на всех, а не, как бывало порой на севере, лучшее — командованию, что останется — солдатам. Тут всё было иначе. Один Реж только пытался походить на настоящего воина, на бравого командира — орать и строить солдат. А может, и правда был таким — кто ж его знает.

Но остальные местные кроткими не были. Деды и мальчишки смотрели на оккупантов недобро, а может, и связь со своими, ушедшими в горы, держали. Но женщины — народ нежный, спокойный, за мужьями привыкли повторять — а теперь солдатками стали: не с кого пример брать, не с кого учиться ненавидеть, разве что с дедов. Только старухи со стариками жили, как «положено», и плевались сквозь сомкнутые зубы, проговаривая какие-то ругательства на незнакомом языке, а вот бабам пришлось несладко: выводок мелюзги, всех накормить, дом отопить и всё в одиночку. Так что от помощи не отказывались — и порой глазки солдатам строили, не догадываясь, что ходят уже вдовые…

Больше всего бабы радовались Ганьке и Юзефу — те часто вместе в патруль ходили. Ганька просто незлобивый был, а Юзеф ещё и красивый, как с картинки, — чей-то единственный сынок, то ли актёра, то ли певца. Помогал воду таскать, чинил утварь, а потом просил, бывало, подшить вещи или остричь отросшие кудри. Так-то и сами солдаты друг другу помочь могли — вот на днях Юзеф подстриг мелово-белые Ганькины волосы, — но женская рука-то ведь поприятнее. Хоть бабы и выбивались из сил, — когда там чужого обшивать, когда свои в дранье? — а всё равно помогали. Даже договаривались по очереди, кто следующей попросит солдат зайти: мужские руки в доме своих приятнее.

Была пара баб, уж очень обиженных прежними войсками — пара затворниц, не сующихся за ворота, — но остальных или миновало, или отпустило уже. Да и никто не приезжал больше с севера отбирать собранный хлопок, и бабы могли наконец-то нашить себе новой одежды. Хотя собрали в этом году всего мало: некому собирать-то, да и не все поля подчищены — подорвёшься ещё… А вот кто всячески мешал покою — так это мальчишки: то попытаются чего стащить, то солдат задирать начнут. Помнится, месяц назад они встретили патруль на улице, прокричали на ломаном языке «Ловите, дядьки!» и стали бросаться яблоками. Вроде как поделиться решили — но бросались-то прицельно, чтобы прямо в голову. Некрасиво вышло. Или вот ещё: проходил Ян мимо забора к колодцам, вдруг дверь открылась — и оттуда выскочила свинья, взбешённая мальчишками, сбила Яна с ног, и тот упал прямо в лужу, весь измазался, стал ругаться, угрожать, а мальчишки разбежались и были таковы. Реж орал потом, что бабы своих пацанят распустили, что старики должны бы всех получше воспитывать, раз больше некому, и понимал это только дед Исаак и те из баб, что приехали когда-то с севера и знали язык. Они возвращались в избы, таскали сыновей за уши, стыдили их, даже плакали — на пару дней науки хватало, а потом всё снова. Ну, оно и ясно: невзлюбили мальчишки тех, из-за кого росли теперь без отцов.

Ганька немного понимал «по-ихнему» и пытался кое-что переводить своим. На следующий день, в патруле, он расслышал — или ему показалось — как трое мальчишек переговаривались за забором:

— Завтра давай.

— Точно?

— Точно. А то такой позор. Надо показать этим курицам, что мы против…

Это пробасил самый старший, тринадцатилетний Тош — он был выше других и сильнее. Уже выглядел, как шестнадцатилетний.

— О чём это они? — спросил Юзеф.

— С девчонками что-то не поделили, вроде…

— Вон, смотри, дед Исаак. Поздороваемся? — предложил Лислав, тоже пошедший сегодня в патруль.

Спустились по улице. Дед Исаак сидел всё время на стуле возле своего дома — самого большого, уже ветхого. Когда-то он был тут за старшего, собирал совет мужчин, а теперь собирать было некого — и он со скуки пыхтел трубкой целый день, пока жена и невестка возились за забором. Может, вспоминал времена, когда ждал тут, проедут мимо чужие или свои? Раньше этому хозяйству помогал сын Исаака, но давно уже он сгинул где-то на севере, а молодой внук сбежал в горы — чтоб «не просиживать штаны без дела, стать героем, как отец».

— Доброго дня вам, — начал Ганька.

— И вам. Насколько возможного доброго дня.

— Вам нужна помощь? — без надежды спросил Лислав.

— Нет, нет. Мы сами.

Из дома напротив вышел другой старик — брат Исаака, грозный, гневливый, косматый. И Ганька перевёл:

— Кончал бы ты якшаться с ними. Самому не противно?

— Ты горячен, Мирзо, как всегда. Оставь мальчишек в покое. Будто они самовольно сюда ходят.

— Да ты что! А у них что-то к ногам привязано?

— У них, для начала, есть командир. А у командира — свой командир. А у того — ещё один за душой. И вот с него уже спрашивать надо…

Ганька решил не выдавать, что понимает чужую речь, а сказал только:

— Дед Исаак, спросите, нужна ли вашему брату какая помощь, пока мы здесь.

— Чего он от тебя там хочет? О чём тебе с этими тварями разговаривать? — на своём языке вмешался тот.

— Ничего такого, — отвечал ему Исаак, а потом, как умел, перевёл Ганьке: — Нет, мой брат даёт слово, что тоже он может сам. Идите к Лоле и к Нур.

— Ты уже и других девок ему выдать хочешь? — не унимался Мирзо. — Милю свою разменял, так и остальных надо?

— Пусть воды поносят и дрова порубят. Или ты хочешь этим заняться?

— Я им ещё покажу, сучатам, — сплюнул тот и ушёл.

Вечером, после ужина, когда Ян встал в караул, Ганька отправился к командиру. Остальные солдаты отдыхали в большой комнате, а Реж занял маленькую — чей-то бывший кабинет. Выслушав пересказ разговора, протянул:

— Вот они как, значит. Я к ним по-доброму, как могу, а они… Надо бы показать им, взять автомат…

— Вавел Самбирович, не надо…

— Не надо — что? — и он стал свирепеть: глаза помертвели. — Не быть такими, какими они нас считают? Не взять и…

— Не надо никого убивать, пока можно! — ужаснувшись, перебил Ганька.

— Ты мне ещё будешь указывать! — и командир схватил со стола алюминиевую кружку, метнул в стену — глухо звякнуло по пыльному полу, намокли серые пятна. В соседней комнате притихли.

— Не надо…

— Я не это имел в виду, — Реж осёкся и понял, что вспылил зазря. Слукавил: — Я про корову.

— Виноват. Не понял. Я подумал…

— Я что, по-твоему, совсем дурак?

— Никак нет, конечно… просто…

— Что — просто?.. Да говори уже.

— Вы резковаты бываете.

— Есть такое, — командир вытащил самокрутку, раскурил и продолжил. — Я вообще хотел сказать, что мог бы их не щадить: отбирал бы все яйца, корову бы на мясо пустил. Вот ты давно мясо ел нормальное?

— Давно…

— Ну вот. Хотя вообще-то нам положено, да не довозят. Ты знаешь, наши бабы-то нам много чего собирают, но пока до нас доедет — в чьих руках только не осядет. На линии-то небось и того хуже… А теперь представь, как мы бы всё отобрали, как на линии боев? Там не церемонятся, как и положено делать «сучатам». Но мы хорошие, понимаешь? Больше нужного не просим. Или ты думаешь, я не вижу, чем вы там занимаетесь вместо патруля?

— Теперь я понял.

Они замолчали — Ганька был некурящий, так что сидел рядом без дела, глядя в окно. Потом решился и спросил то, что давно его волновало:

— А почему вас отправили сюда? Вместе с нами? Ну, я понимаю, надо было кого-то послать на место командира, когда прежний на мине подорвался, но почему именно вас?

Реж нахмурился, напрягся, выпустил два колечка дыма и посмотрел прямо Ганьке в глаза. У того в груди всё как-то сжалось: тяжело командир смотрел, словно с потаённой скорбью. Наконец, тот прикрыл веки, откинулся на спинку стула и начал:

— Раньше я служил в… почти в тылу. В очень хорошей части. Но распускал руки. Как с Веславом. Один из солдат мне перечил — я ему и ответил. А он оказался сыном… Кое-чьим сыном, короче. А я как-то пропустил это дело. Договорились меня с глаз долой и понизить в звании. Я же тоже человек непростой. Но я не раскаиваюсь. Этому сосунку хоть кто-то должен был встретиться, чтобы он понял, как зарвался. И вот — встретился я. Не знаю, пошло ли ему впрок. Не знаю, что сказал потом ему отец. Да уже никогда не узнаю. Сгнию здесь. Наше отделение тут ещё надолго — как пограничное. Может, пришлют ещё солдат. Но на фронте мне не место точно…

Ганька смолчал: как-то пусто стало на душе. Потом сказал вместо ответа:

— Разрешите идти? Отбой скоро, а я ещё не умыт.

— Иди, отдыхай, Гань. И это… Я не на тебя вспылил. На них. Надо снова к ним сходить, поговорить. Пойдём завтра.

— При вас они не станут возмущаться: они знают, что вы понимаете по-ихнему. А про меня не знают.

— Значит, возьми с собой Тома: пусть говорит от меня — он умеет. Расскажи ему, чтоб передал, что нас не надо бояться. Что мы тут просто службу держим. Что лично нам эти деды ничего не сделали, да и горцы давненько уже нас не трогали. Том всё это складнее скажет.

— Хорошо, Вавел Самбирович.

Ганька вышел, а Реж ещё долго сидел за столом: самокрутка в руках совсем потухла и осыпалась.

[КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА. ПОДРОБНОСТИ В ОПИСАНИИ КНИГИ]