Приключения Скульптора Реальности

Холодный томский дождь стучал по асфальту, как тысяча мелких кулаков, требующих открыть дверь в другую жизнь. Алексей Петров шел домой, ссутулившись под тяжестью рюкзака с промокшими сменными футболками. Его кроссовки — потертые «Adidas» с треснувшей подошвой — хлюпали при каждом шаге, напоминая о том, как глупо он выглядит. Метр пятьдесят два сантиметра плоти и костей, запертых в теле, которое будто специально создано для того, чтобы его игнорировали. Его лицо — обыкновенное, с редкими прыщами на лбу и тусклыми каштановыми волосами, прилипшими ко лбу от дождя. Глаза цвета помутневшего стекла, всегда опущенные вниз, будто боящиеся встретиться взглядом с миром. На правой брови — тонкий шрам от детской ссадины, единственное напоминание о том, что когда-то он пытался быть заметным.

Сегодняшняя смена в «Пятерочке» на улице Розы Люксембург закончилась как обычно: криком супервайзера. «Петров, снова путаешь ценники! Ты вообще в зеркало смотришься?» — и смешок коллег, когда он, краснея до корней волос, пытался достать коробку с верхней полки, встав на цыпочки. Его пальцы дрожали, сжимая ключи от квартиры в кармане куртки. В кармане — потертый телефон с треснувшим экраном, на котором с утра пришло сообщение от матери: «Сынок, когда ты вернешься к учебе?» Он не ответил. Зачем? Зачем учиться на экономиста, если при приеме на работу его всегда спрашивают: «А вы точно совершеннолетний?»

Дождь усилился. Алексей остановился у подземного перехода возле Академгородка, прислонившись спиной к мокрой плитке. Его дыхание вырывалось белыми клубами в сырой воздух. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать куда-нибудь подальше от этой жизни. По вискам стекали капли — то ли дождя, то ли пота. Он провел ладонью по лицу, оставляя на коже липкий след. В кармане брюк пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль отвлекала.

— Ебаный мир, — прохрипел он, не обращая внимания на прохожих, которые обходили его стороной. Одна женщина даже прижала к себе ребенка, увидев его промокшую фигуру. — Блядь… ну зачем? Зачем этот мокрый асфальт, эти вечные «подождите, пожалуйста», эти взгляды через голову? Почему я должен существовать, если для всех я — человеческая пыль на обуви?

Он закрыл глаза. Вспомнил сегодняшний диалог с покупательницей — толстой женщиной в шубе, которая потребовала вернуть деньги за испорченный хлеб, хотя срок годности кончился три дня назад. «Я плачу налоги!» — кричала она, тыча пальцем ему в грудь. Алексей молчал, чувствуя, как уши горят огнем. Его руки дрожали, пока он набирал код возврата на кассе. Коллеги смеялись за стойкой.

— Хочу, чтобы все это исчезло, — прошептал он, и в этом шепоте не было ярости. Была усталость. Такая глубокая, что кости ныли от нее. — Хочу, чтобы ни этого дождя, ни этих лиц, ни этого дерьма не было никогда. Пусть все сгорит. Пусть пустота останется. Лучше ничего, чем это.

Он развел руки в стороны, подставляя лицо ледяным каплям. И вдруг понял, что желает этого не метафорически. Каждая клетка его тела, каждый нервный импульс кричали: «Уничтожь всё. Начни с чистого листа. Даже если этот лист — ничто.»

***

Хруст.

Звук возник не в ушах. Он пришел изнутри черепа, как будто реальность была дешевой гипсовой статуей, которую ударили молотком. Алексей открыл глаза — и увидел, как асфальт под ногами рассыпается в пыль, будто песочные часы. По тротуару побежали трещины, черные и глубокие, как раны. Фонари над головой вспыхнули синим пламенем, потом погасли. Автомобиль на дороге исчез, оставив после себя лишь запах гари и дыма. Алексей попытался крикнуть, но горло сжал спазм. Его руки дрожали не от холода — от ужаса, который подкатывал к горлу комом. Он упал на колени, схватившись за голову. В ушах звенело. По вискам текли капли — уже не дождь. Пот. Холодный, липкий пот страха.

— Нет… нет, этого не может быть… — бормотал он, глядя, как дома вокруг тают, как сахар в горячем чае. Кирпичи превращались в серую дымку. Небо разорвалось на клочья, обнажив за собой бездонную черноту. Гравитация пропала. Алексей полетел вверх, но не в небо — в пустоту, где не было ни времени, ни пространства. Последнее, что он почувствовал перед темнотой, — облегчение. Горячее, грязное облегчение.

«Наконец-то. Никто не узнает, что я наволил ту кучу в туалете магазина. Никто не узнает, как я прятался от мира.

***

Белое пространство.

Это был не свет. Не поверхность. Абсолютная, давящая белизна, которая впивалась в сетчатку, заставляя слезиться глаза. Алексей пришел в себя с судорогой. Его тело лежало на… чем? Нет пола. Нет гравитации. Он просто висел в этой пустоте, как пылинка в луче света. По спине тек холодный пот. Дыхание сбивчивое, прерывистое. Он попытался сесть — руки прошли сквозь «ничто», будто погрузились в ледяную воду.

— Ч-что за… — выдохнул он, голос дрожал. — Где я? Где… Томск?

— Томска больше нет, Алексей Петров.

Голос возник не извне. Он рос внутри черепа, мягкий и гипнотический, но с металлическим оттенком, как звук скребущего по стеклу ногтя. Алексей дернулся. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони — боль помогала остаться в реальности… но где собственно эта реальность?

— Кто ты, нахуй? — выкрикнул он, оглядываясь. В пустоте не было отражений. — Где мир? Где все люди?

— Мир, который ты знал, перестал существовать, — голос звучал спокойно. — Когда ты искренне пожелал конца, реальность послушалась. Ты разорвал ее на квантовые нити.

— Я не… я просто психовал! — Алексей ударил кулаком в пустоту. Рука прошла насквозь, оставляя после себя легкое покалывание. — Все так делают! Я не хотел… я не знал…

— Большинство людей хотят смерти кому то, — в белой тишине возник силуэт. Высокий, безликий, в одеждах цвета пепла, которые колыхались, будто живые. Глаза — две черные дыры, поглощающие свет. — Ты же пожелал смерти Вселенной. И это пробудило в тебе Скульптора.

— Скульптора? — Алексей засмеялся — нервно, с надрывом. — Да я даже на работу не могу устроиться без комплиментов про мой рост! Я — ничтожество! Или ты не видишь? — он резко развел руки в стороны, показывая свое тощее тело в мокрой куртке. — Метр пятьдесят два! Девятнадцать лет, а выгляжу как школьник! Мать до сих пор покупает мне одежду в «Тинейджере»! Я не какой не скульптор. Я ебанный клоун.

Сущность не двинулась. Лицо ее оставалось размытым, но в голосе прозвучало что-то похожее на вздох. — Сила не приходит к сильным. Она рождается в трещинах души. Ты искренне возненавидел реальность. И это ненависть пробудила в тебе древнюю ошибку в коде вселенной.

Алексей опустил руки. По щекам текли слезы. Он не стеснялся их здесь, в этой пустоте. — Я убил маму, — прохрипел он. — Она… она варила мне суп сегодня утром. С морковкой. Просила вернуться к учебе… — он закрыл лицо ладонями. Голос дрожал. — А я хотел, чтобы ее не существовало. Вместе со всем этим дерьмом. Я… я монстр?

— Нет. Ты — художник, — Скульптор протянул руку. Она не имела формы, но Алексей почувствовал ее прикосновение — холодное, как лезвие. — Ты можешь создать что угодно. Нет границ. Нет последствий. Твоя фантазия — единственный закон.

— Брешешь, — Алексей отшвырнул призрачную руку. — Если я такой всемогущий, почему я до сих пор чувствую холод? Почему все еще вижу себя уродом? — он провел ладонью по своему лицу — щетина на подбородке, прыщ на лбу, тусклые глаза, отраженные в воображаемом зеркале. — Где моя сила? Где чудо?

— Попробуй, — Скульптор склонил голову. — Пожелай чего-нибудь простого. Что-то, что ты хотел бы прямо сейчас.

Алексей фыркнул.

— Да пошел ты.

Он устал. Очень устал. Но при этом все же представил самое банальное: пиццу. Пепперони с двойным сыром от «Додо», которую он покупал по субботам, когда позволял себе роскошь. Горячую. С корочкой, которая хрустит. С томатным соусом, сочащимся через пальцы. Запах орегано и расплавленного моцареллы. Ту самую, которую он ел перед телевизором, прячась от звонков матери.

В руках материализовалась картонная коробка. Теплая. Алексей открыл ее. Пар ударил в лицо. Внутри — идеальная пицца. Он схватил кусок. Пальцы окрасились маслом и томатным соусом. Укусил. Тесто хрустнуло. Сыр потянулся, прилипая к подбородку. Запах — точь-в-точь как в том пиццерии на Кирова. Он жевал жадно, механически, будто пытался заполнить пустоту внутри едой. По подбородку стекала капля масла. Он вытер ее тыльной стороной ладони, оставляя жирный след на рукаве.

— Блядь… — прохрипел он с набитым ртом. — Это реально. Это ебаная реальность… — он смотрел на жирные пальцы, потом на пустоту. Глаза расширились от ужаса. — Я… я убил мир, ради того, что бы сейчас поесть пиццы?

—Ха-ха, но за то теперь ты понимаешь свою силу, — проговорил Скульптор.

Алексей опустил коробку. Сердце колотилось так, что больно было дышать. В голове мелькали образы: неоновые вывески Акихабары из аниме, которые он смотрел ночами вместо учебы; звездные корабли из «Звездных войн»; замки из «Ведьмака». Он мечтал побывать там.

— А если я захочу… уйти? — спросил он хрипло. — В другой мир? Где я не… не вот это? — он развел руки, показывая на себя — мокрую куртку, потрепанные кроссовки, маленький рост, который всегда заставлял его чувствовать себя ребенком в мире взрослых.

— Любой мир — твой холст, — ответил Скульптор. — Ты можешь переписать реальность так, чтобы любая фантазия стала плотью.

Алексей задумался. По щеке снова потекла слеза, смешиваясь с жиром от пиццы. Он поднял глаза. — Почему ты? — спросил он тихо. — Зачем ты мне это показываешь? Ты хочешь, чтобы я что-то сделал? Уничтожил еще что-то? Стал твоим… послушным псом?

Сущность замерла. В ее голосе впервые прозвучала эмоция — тревога, почти страх. — Я… тоже Скульптор. И я пришел, потому что…

Голос оборвался. Силуэт начал мерцать, как плохой сигнал на экране. Черные дыры-глаза расширились.

— Эй! — Алексей протянул руку, но пальцы прошли сквозь дымку. — Не смей! Что происходит? Куда ты?

— Мне пора, — прошелестел голос, уже почти неуловимый. — Помни… опасность в том, чтобы забыть, что ты был человеком. Выбери новое имя. Новое лицо. Ты больше не Алексей Петров. Ты — ошибка, которая научилась думать. Остерегайся… других Скульпторов…

И Скульптор исчез.

Он остался один в белой пустоте. С пиццей в руках. С мыслью, которая жгла мозг, как раскаленный нож: «Я убил всех, но могу и вернуть их. И уничтожить опять.»

Алексей поставил коробку на «пол». Закрыл глаза. Вдохнул глубоко. Выдохнул. Представил не пиццу. Не Томск. Не себя — маленького мальчика, которого мать называла «недоростком» даже в ласковые моменты.

Представил мужчину.

Высокого. Ровно метр восемьдесят пять. С широкими плечами и узкими бедрами. Лицо с резкими скулами, будто высеченное из черного мрамора. Глаза — не серые, не карие. Красные. Как застывшая кровь. Волосы — темные, с проседью у висков, уложенные назад. Костюм — не дешевый синтетик из «Селекта», а черный крой с тонкой красной строчкой по швам. Имя, ему будет: Марк Валентайн.

Когда он открыл глаза, мир вздрогнул. По коже пробежала волна — не боль, а ощущение, будто его тело растворяется в кислоте и собирается заново. Кости хрустели, мышцы рвались и нарастали. Руки вытянулись. Пальцы стали длиннее, с тонкими суставами. Он посмотрел вниз. Его кроссовки превратились в черные ботинки на толстой подошве. Мокрая куртка сменилась строгим пиджаком с шелковой подкладкой. По шее побежали мурашки. Алексей поднял руку — нет, не Алексей. Теперь он Марк.

Его пальцы были длинными, с аккуратно подстриженными ногтями. На запястье — татуировка в виде черного розы с красными лепестками.

Он провел ладонью по лицу. Щетина исчезла. Кожа стала гладкой, холодной. Волосы упали на плечи — густые, темные, с сединой у висков. По щекам не текли слезы. Лицо было сухим. Бесстрастным.

Марк Валентайн стоял в белой пустоте один. Его красные глаза отражали белизну, как два алых уголька в снегу. Он поднял коробку с пиццей. Бросил ее в пустоту. Коробка исчезла, не оставив следа.

— Теперь, — прошептал он, и голос был другим. Низким. Холодным. С хрипотцой, будто после крепкого виски. — Хочу узнать о других мирах.