Пример

— Кто послужил для вас примером в жизни? — задаёт вопрос одна из членов сидящей передо мной комиссии.

Их трое, по ту сторону стола — старые, ухоженные и богатые. Нас пятеро, по эту сторону — молодые, бедные и голодные до жизни. Мы пришли просить у них денег на мечту. Мечты у нас разные, но связывает нас одно: нам не хватает денег на их осуществление. А им скучно, и поэтому они убивают оставшееся им время в этой невзрачной комнате с обшарпанными партами и делают вид, что мы им интересны.

Мы уже рассказали им о себе, и как мы намереваемся использовать их щедроты. И вот — последний дежурный вопрос. Я должна была его предвидеть и подготовить ответ. Другие явно ожидали нечто в этом роде.

— Моисей, — говорит парень слева. Маленькая, круглая, неумело приколотая шапочка еле держится у него на макушке. Я уверена, что он снимет эту ермолку как только выйдет из здания.

— Ганди, — эта девчонка хочет играть в оркестре.

Я отчаянно перебираю в памяти знаменитости.

— Моя бабушка, — выдыхаю я наконец. В комнатушке тихо. Седые головы напротив вдруг начинают одобрительно кивать в унисон. Конечно, они ведь тоже бабушки и дедушки.

— Расскажите нам о своей бабушке, — у женщины в середине безукоризненно уложенные волосок к волоску фиолетово-седые волосы, а на пальце со свеже-наманикюренными идеальными ногтями сверкает бриллиант, которому может позавидовать английская королева.

— Моя бабушка выросла в большой семье под Смоленском, одна из восьми детей, — нерешительно начинаю я. — После революции их раскулачили.

— Вы знаете, мои родители тоже из России, из под Умани, кажется. После революции они сумели убежать в Молдавию, потом в Румынию, потом в Америку. Мой отец начал очень удачный бизнес. Я — первый их ребёнок родившийся в Америке.

— Вашим родителям повезло, — мне удивительно, что даму с бриллиантом что-то связывает со мной. — Моя бабушка уехала в Петроград. Она хотела учиться на доктора, но, как дочку кулаков, её не брали в институт. Поэтому она окончила курсы на медсестру и работала на севере. Вечерами она ходила пешком, в темноте, по лесной тропинке, в деревню где не было доктора.

Вторая женщина передо мной со сморщенным, как печёное яблоко, лицом, в костюме от Шанель, понимающе кивает.

— Я тоже хотела быть доктором. Но женщин тогда не брали в медицинский. Поэтому я вышла замуж за молоденького военного, — она гордо улыбается. — Сейчас он у меня генерал!

— Моя бабушка вернулась в Ленинград и всё-таки сумела выучиться на врача. Уже майором, пережила блокаду Ленинграда, хоть она и не любили вспоминать об этом. Почти всё, что я знаю, я знаю от мамы. В госпиталь, в котором бабушка работала, попала бомба. Её и нескольких раненых засыпало. А когда в завале проделали отверстие, она сначала помогла выбраться всем другим, а потом уже сама... Ничего героического, просто так надо было.

Что ещё я могу им рассказать? Что моя бабушка, по блокадной привычке, делила шоколадную конфету на четыре части? По одной — мне и брату, на сейчас, две оставшиеся — обратно в фантик, на потом.

Моя бабушка жила в центре, второй дом от Дворцовой Площади, но каждое утро она приезжала к нам, в новостройки, чтобы убирать, готовить, стирать, воспитывать внуков. Каждый вечер она уходила домой.

— Я хочу спать в своей кровати, — говорила она.

— Идёт дождь (или снег), — говорила мама. — Останься у нас ночевать.

— Ничего, я на трамвайчике, — говорила бабушка.

— Мама, покушай, — говорила моя мама.

— Я не голодная, — всегда отвечала бабушка. — Я только чайку с хлебом попью.

Этот чай был настолько разведён, что превращался в воду слегка подкрашенную чаем. Хлеб — всегда чёрный с корочкой.

Глядя на её хрупкую, тоненькую фигурку в потёртом пальто, спешащую к трамваю, мало кто мог представить, что она — врач, майор медицинской службы, начальник отделения больницы. В её шкатулке хранились ордена и медали, которые она надевала раз в году - в День Победы. Её любили больные и уважали те, кто с ней работал.

Она была сурова и непреклонна, шла против начальства больницы и соседей по коммунальной квартире. Даже против «соответствующих органов», от одного упоминания которых дрожали все. Во время блокады к ней пришли с обыском, насмерть перепугав двух маленьких девочек. Тридцать лет спустя моя мама повторяла: «Они придут и всё заберут». Ребёнком я долгие годы не понимала: кто «они» и что «заберут». Контрабанды — еды — у бабушки не нашли, но зато забрали всё, что было ценное. После войны бабушка подала жалобу на незаконный обыск. И она выиграла — ей дали компенсацию за забранные вещи. По словам бабушки, прокурор был одет в дедушкин костюм.

«Ты можешь надеятся только на себя», — учила она меня. Конечно, ведь дедушка возражал, чтобы она доучивалась на врача: «Я не хочу, чтобы ты работала. Я позабочусь о тебе и детях». Он погиб на Синявинских болотах в сорок третьем, и без её военного пайка умерли бы все: она сама, её больная мама и две маленькие дочки. Похоронка пришла рано утром, когда бабушка собиралась на работу в госпиталь. Она села на стул у двери и облизала пересохшие губы. На неё смотрела моя мама, и бабушка, не проронив ни слезинки, встала и как всегда ушла на работу. Она больше не вышла замуж и до последнего не выбросила дедушкиных вещей. Мой брат, придя из армии, ходил в добротном дедушкином пальто. Он и похож на дедушку: весёлый, добрый и щедрый.

«Самое страшное — просить кого-то», — говорила бабушка, которую просили о помощи все. После войны, через её комнату в коммуналке прошли семьи многочисленных родственников: братья, сёстры, их дети — все жили у неё, пока не вставали на ноги и не уезжали в свои квартиры. Денег она, естественно, ни с кого не брала. Но три года болезни, когда она сидела на диване и не могла ходить, ей приходилось просить нас обо всём. Бабушке это давалось тяжело - просить, даже у детей и внуков.

Как-то мой папа нашёл целую пачку старых фотографий. Многие были не подписаны, и он стал показывать их бабушке, спрашивая, кто на них, чтобы надписать, знать, на память для нас. «Они все умерли», — и бабушка, впервые на моей памяти, заплакала. Ей стало плохо, и папа больше не задавал вопросов.

Бабушка умерла накануне Пасхи. Раввин, мотнув головой с длинной патлатой бородой, заметил.

— Это большая честь умереть перед праздником. Бог призывает к себе праведных людей.

— Ты собиралась сегодня на шоу «Поле Чудес», — сказала мама. — Иди. Бабушку уже не вернёшь, жизнь есть жизнь.

Но я не пошла, и неиспользованный билет на это шоу, датированный днём бабушкиной смерти, до сих пор храниться где-то в месиве моего дома.

Наверно я молчу слишком долго, потому что мужчина с Ролексом на запястье и золотой булавкой в шёлковом галстуке говорит, неожиданно мягко.

— Большое спасибо, что вы поделились с нами вашими воспоминаниями. Ваша бабушка была достойным подражания человеком. Берегите её память.

Я молча киваю.

Собеседование закончено. Мы, впятером, выходим в духоту и шум залитого летним солнцем Нью-Йорка, желаем друг другу исполнения мечты, и прощаемся.

Через две недели долгожданное письмо сухо и деловито извещает меня, что я получу стипендию в размере... которая будет переведена на счёт университета...

Теперь я могу заплатить за мою мечту. Спасибо, спасибо за всё, бабуленька!