Принц Бури

Пролог: Молот Времени

Сначала была боль. Всегда боль.

Острый край кинжала, входящий между ребер. Холодная цепкость удавки на горле. Огненный взрыв в груди от чаши с ядом. Тысячи смертей, каждая — яркая вспышка агонии, а за ней — темнота.

А потом — пробуждение.

Всегда в одной и той же постели, в одних и тех же покоях в Красном Замке. Шелковые простыни, запах воска и ладана, первый крик чайки за окном. И всепоглощающее, дикое, животное недоумение. Память о смерти была острее и реальнее, чем мягкость матраца под спиной.

Это была петля. Необъяснимая, безжалостная. Для кого-то — дар. Возможность исправить ошибки, прожить жизнь заново, найти любовь или спасение.

Для Джоффри Баратеона это был молот.

Его первая жизнь, та, что была до петель, стерлась, как детский рисунок мокрой тряпкой. Остались лишь обрывки: высокомерие, злоба, страх, порочная радость от чужой боли. Он был ядовитым цветком, взращенным в теплице власти и безнаказанности.

Первые сотни циклов были адом. Он пытался сопротивляться. Кричал, что он принц, что это колдовство, что головы всех слетят. Он пытался предупредить мать, Десницу, даже Роберта-«отца». Его запирали в покоях, думая, что у него горячка или помутнение рассудка. Иногда его убивали свои же — золотые плащи, исполняющие приказ обезумевшей Серсеи убрать «испорченного» наследника. Иногда он умирал от тех же самых кинжалов и ядов, что и в первый раз, просто чуть позже.

Безумие накатывало волнами. Он рыдал, бился головой о стены, молился семерым, Р'глору, любым богам, о которых слышал. Ответом была лишь тишина и очередное пробуждение.

А потом, где-то после тысячи-другой смертей, ярость и страх начали притупляться. Они не исчезли — они истлели, как пергамент в огне, оставив после себя горький пепел. Он перестал кричать. Перестал плакать. Он просто вставал с кровати и проживал день. Снова и снова.

Он наблюдал. Сначала за другими. За тем, как Серсея в сотый раз произносит те же фразы с той же ядовитой нежностью. Как Петир Бейлиш в тысячный раз отпускает тот же двусмысленный намек. Он видел шаблоны, слабости, страхи каждого. Он стал величайшим в мире знатоком человеческих душ, потому что у него был неограниченный доступ к лаборатории и бесконечное количество подопытных.

Но люди быстро наскучили. Их реакции были предсказуемы, их мотивы — примитивны. Его собственная личность, эта хрупкая конструкция из злобы и высокомерия, тоже начала рассыпаться. Что есть личность, как не набор привычек и воспоминаний? А его воспоминания были чередой мучительных концов, а привычки разбивались о каменную стену вечного повтора.

И тогда его взгляд обратился вовне. На что-то большее, чем люди.

На войну.

Он начал с малого. В одной из петель он украл кинжал и попытался перерезать глотку одному из стражников. Его скрутили и задушили. В следующей — он попробовал сделать то же самое, но быстрее. Потом — из засады. Потом — отравил сначала вино стражника. Он умер от яда сам, перепутав кубки. Потом — не перепутал.

Он учился. Умирая и возрождаясь, он изучал анатомию по тому, как клинок входит в тело. Тактику — по тому, как двигаются стражи, чтобы окружить его. Стратегию — наблюдая, как новости о его смерти (или выживании) влияли на двор, город, все королевство.

Он прожил тысячу жизней, где его убивали в переулках Королевской Гавани. Еще тысячу — где он погибал в стычках во время восстания Грейджоев. Он падал с лошади, его пронзали стрелы, его раздавливала толпа. Каждая смерть была уроком. Каждое пробуждение — возможностью применить усвоенное.

Его психика ломалась и перестраивалась под неумолимым давлением. Он не стал храбрее. Храбрость — это эмоция, порыв. Эмоции были роскошью, которую он не мог себе позволить. Он стал пустым. Страх и боль стали для него такими же сигналами, как для кузнеца — звук молота о наковальню. Неприятно, но не более того.

Он перестал быть Джоффри. Он стал процессом. Функцией.

В какой-то момент, через десятки тысяч смертей и возрождений, он впервые не умер. Он выжил. Не потому, что испугался смерти, а потому, что просчитал все переменные. Он стоял на груде трупов в Тронном Зале — трупов своих убийц, стражников, даже нескольких придворных. Он был ранен, истекал кровью, но стоял на ногах.

И в этот миг он не почувствовал триумфа. Он почувствовал… контроль.

Петля была молотом. Его разум — раскаленным металлом. А бесконечное время — горном.

Молот обрушивался снова и снова, выбивая из него трещины, дробил его «я» на тысячу осколков. Сначала из него выбивали страх. Потом — боль. Потом — гордость. Потом — желания. Потом — привязанности. Осколки его прежней личности разлетались в небытие, а то, что оставалось в наковальне, было чем-то новым. Горячим, пластичным, готовым принять любую форму.

И он начал ковать.

Он ковал себя заново. Не принца. Не короля. Не человека.

Он ковал оружие. Абсолютное и бездушное.

Он проводил циклы в библиотеке, изучая труды о военном деле, истории, логистике. Он не просто читал — он проживал века военных кампаний в своем сознании, проверяя каждую тактику, каждое решение на бесчисленных симулякрах битв, используя в качестве фигурок реальных людей из своего окружения. Он знал, как будет действовать каждый командир Робба Старка, каждый капитан Грейджоя. Он изучил их лучше, чем они знали сами себя.

Он использовал петлю как гигантский военный полигон. Однажды он провел триста циклов подряд, командуя золотыми плащами в уличных боях, оттачивая до автоматизма каждое их движение, каждую перестроение. В другом цикле он только и делал, что изучал, как строятся корабли, а потом — как их лучше жечь и топить.

Сорок тысяч лет.

Для внешнего мира он все еще был ребенком. Но внутри него жил древний, холодный демон, видевший рождение и смерть империй. Его человечность была выжжена дотла, его безумие переплавлено в нечто иное — в ледяную, безразличную целесообразность.

Он больше не боялся петли. Он ее принял. Она была его союзником, его инструментом. И он знал, что однажды, когда его переделка будет завершена, когда он станет идеальным, лишенным изъянов орудием, петля отпустит его.

И тогда настоящая война начнется.

Он смотрел в потолок своих покоев в тысячный раз за этот цикл, слушая знакомый крик чайки. В его глазах, когда-то ядовито-зеленых, а теперь словно покрытых пеплом, не было ни надежды, ни отчаяния.

Был только расчет.

И молот времени продолжал свой неторопливый, неумолимый ход.