Принц для Бабы Яги

Ржавые петли простонали протяжно и жалобно. В щель просунулась вихрастая голова. В тот же миг ухват вылетел из угла, с треском врезался в дверь и грохнулся на пыльный пол. Незваный гость успел отпрянуть, чудом ухитрившись не получить черенком в лоб. От колебания воздуха дрогнуло пламя на оплывшей короткой свече, что стояла на массивном, грубо сколоченном столе.

Крупный чёрный ворон, до этого задумчиво меривший шагами подоконник, остановился, посмотрел блестящим глазом на ухват, затем другим на Ягу и осуждающе каркнул. Тихонечко. Это даже сложно было назвать полноценным карканьем. Так — невнятный звук, больше похожий на приду́шенное «кра», как будто птице пережали горло.

— Шастают и шастают, покою не дают, — проскрипела бабка, подтыкая под костлявый зад подушечку с вышитыми «крестиком» гусями-лебедями, уносившими маленького мальчика.

Она зыркнула в сторону потемневшей от времени дубовой двери. Та послушно захлопнулась, а ухват, кренясь подобно подбитой охотником дикой утке, спланировал в родной угол, затянутый повреждённой паутиной. Потревоженные восьминогие ткачи вернулись и деловито принялись за штопку.

Кот, чёрный, как самая непроглядная безлунная ночь, нервно дёрнул ухом и вылез из-под лавки, зевая и потягиваясь. Он с надеждой покосился на пустую миску, давно вылизанную им до зеркального блеска, и потёрся мордочкой о тощую усохшую ногу Яги в старом шерстяным чулке, изъеденным молью. Бабка раздражённо отпихнула кота и прошипела:

— Иди мышей лови, дармоед!

Взгляд Яги переместился на обшарпанный стол, где стоял портрет в красивой резной рамке. Когда-то сиявшая позолотой, она истёрлась до грунта, а кое-где до са́мого дерева. Время не пощадило и холст. Краска потемнела, местами осыпалась, но глаза юноши казались живыми, яркими. Они притягивали, заставляли её смотреть и смотреть, впадать в странный транс и забывать о реальности. Красавец на портрете, без всякого сомнения, был принцем.

Бабка подпёрла щёку ладонью и застыла; на тонких бледных губах появилась блаженная улыбка, а из груди вырвался очередной томный вздох.

Ворон покачал головой, махнул клювом в сторону окна, давая коту безмолвный знак, и вылетел вон, без препятствий проникая через защитные чары в виде рассохшейся рамы с мутной слюдой вместо стекла.

Кот последовал за товарищем и мягко приземлился в сныть, что ковром устилала пространство вокруг избушки. За частоколом начинались дикие заросли дудника, иван-чая и болиголо́ва, а ядовитый гигантский борщевик Сосновского, каким-то образом проникший с той стороны Яви, сделал и так малодоступную тропу к Яге совсем непроходимой. Лишь домовой Доброхот из Малиновки иногда захаживал в гости к ворону и коту. Домовой, сча́стливо избежавший тесной встречи с ухватом, сидел на ступеньке и беззаботно болтал ногами, обутыми в лапти из лыка. Рядом стояла небольшая крыночка с молоком.

— Вот, Куде́ся, гостинчик тебе принёс, — слегка окая, произнёс Доброхот. — Совсем Яга с глузду съехала. Еле жив остался. Как вы с ней уживаетесь?

— С трудом, — вздохнул кот и ткнулся носом в крынку. — А как это есть-то прикажешь? — не удержался он от язвительных ноток в голосе.

— Точно. У тебя же лапки. Сейчас. Налью куда-нибудь, — мелко покивал домовой, спрыгивая со ступеньки.

Он засеменил к одному из разбитых глиняных горшков, что валялись возле порога, и выбрал подходящий черепок — довольно глубокий и вместительный.

Пока кот лакал молоко, а ворон, примостившись на столбике частокола, выковыривал из обёртки шоколадную конфету, Доброхот любовался закатным небом, позёвывая в ладонь.

С болота наползал туман, неся запах багульника и влажного торфа. Потянуло прохладной сыростью. Ухнул филин. Домовой вздрогнул и поёжился.

— Тихомир проснулся, — пояснил ворон и достал наконец-то конфету, а бумажку пустил по ветру.

— Пойду-ка я домой, — засобирался Доброхот, выливая остатки молока из крынки. — Скоро солнце зайдёт, а мне ещё выбираться отсюдова.

— Признайся, что душ неприкаянных боишься, — хмыкнул кот, ненадолго прекращая вылизывать лапу и умывать ею мордочку. — Благодарствую за угощение.

Он косился на снова полный черепок и решал непростую задачу: допить молоко сейчас или оставить на завтра. Простоквашу Кудеяр тоже весьма уважал.

— На здоровьечко! Я не боюсь, а опосаюся, — ещё заметнее окая, возразил домовой, нервно оглаживая густую недлинную бороду и поглядывая то в сторону болота, то на заходившее солнце. — Пора бы Яге к своим обязанностям приступить, а то до́бры мо́лодцы в бане не па́рены — не кормлены, советы мудрые им не да́дены, а души умерших в Навь не спрово́жены. Зверьё лесное от рук отбивается, а она всё сидит и сидит в избушке, всё вздыхает и вздыхает по мо́лодцу, а того ить и на свете белом, поди, ужо нету. Вы сходите, сходите к Кощеюшке. Можа, он што и присоветует.

Снова заухало. Мелькнула тень, и на плетень опустился филин. В его клюве ещё трепыхалась мышь. Тихомир распушил пёстрые перья, став похожим на шар. Он переместил мышь в лапу, покрутил головой, сверкнув янтарными глазищами, поудобнее схватил клювом добычу и проглотил.

Домовой поясно поклонился честно́й компании и зашагал по зелёному морю сныти с белыми барашками соцветий, которые доставали ему до подмышек. Он несколько раз чихнул, чуть не выронив крынку, и смачно высморкался в льняную тряпицу. Вскоре Доброхот скрылся в зарослях за тыном. Лишь колыхание верхушек иван-чая и дудника выдавали его тайную и относительно безопасную для здоровья тропу.

— Ну, что делать-то с Ягой будем? — почесав задней лапой ухо, произнёс кот.

— Надо обсудить, — каркнул ворон, борясь с дрёмой, которая начала его одолевать.

— Угу! — согласился филин.

— Пф! Что обсуждать-то? И так всё ясно. Портрет зачарован. Его надо уничтожить, тогда Яга очнётся, — фыркнул кот.

— Угу! — снова согласился филин, выкрутил голову за спину и пропустил хвостовое перо через клюв.

— Сжечь — самое надёжное, — предложил ворон.

— Разве что с избушкой вместе, — съязвил Кудеяр. — Яга с портрета глаз не спускает, даже спит в обнимку.

— Умурлычь её, чтобы сон крепче был, а мы с Тихомиром потихоньку вытащим портрет из рук.

— Угу!

Филин покопался в перьях сначала одного крыла, а затем другого, наводя только ему ведомый порядок.

— Что «угу»? У нас лапки. Как будем огонь разжигать? — закатил зелёные глаза кот, нервно дёрнул хвостом и сердито зашипел, отгоняя несколько особенно назойливых душ, что кружились рядом и стонами пытались привлечь внимание.

Последние лучи дневного светила угасли. На небе взошла полная луна. Её серебристый колдовской свет мягко окутал заговорщиков, а призрачные фигуры умерших, но не ушедших за Черту сделал более явными. Души слетались со всех сторон, ви́лись вокруг избушки, заглядывали в окна и с разгона бились в дверь, но проникнуть внутрь даже через трубу у них не получалось. Лишь Яга могла открыть проход в Навь, но ей было недосуг. Прекрасный юноша на портрете завладел вниманием настолько, что старуха забыла о своих тысячелетних обязанностях.

— А если до Горыныча донести? — выдал очередную мысль ворон. — Его пламя дивную силу имеет. Обычный огонь может заклятье не одолеть.

— Не успеем, Осмомысл, — возразил Кудеяр. — Мне пешком до Змея осьми́цу добираться. Ты, может, быстрее долетишь, но Яга на ступе всяко догонит да помелом приголубит так, что наши перья с шерстью по ветру полетят.

— Угу-угу! — испуганно вытаращил глаза Тихомир. — Головы пооткручивает и съест!

Ворон нахохлился и замолчал. То ли обиделся, то ли задумался. Тишину нарушали горестные стоны призраков да ночные звуки дремучего леса. Ветер шуршал листьями, поскрипывали ветки деревьев, хор лягушек с близкого болота и сверчков время от времени перебивались криками неясыти, нагонявшими жуть, и низким трубным рокотом выпи; попискивали летучие мыши, издалека, на грани слышимости, доносился волчий вой.

— Утро вечера мудренее, — наконец каркнул Осмомысл. — Придётся всё же к Кощею на поклон идти.

— Тихомир, ты оставайся за Ягусей присматривать. Доброхота попрошу почаще заглядывать, а мы сходим к Бессмертному. Он дольше нашего живёт, авось пособит мудрым советом али делом. У него всё же руки, а не лапки, — поддержал товарища Кудеяр.

— Угу! — согласился филин, сверкнул янтарными глазами, расправил крылья и слетел с плетня — пора было основательно подкрепиться.

Кот и ворон проскользнули в избушку и устроились на ночёвку. Если бы не ду́ши, то Осмомысл переночевал на свежем воздухе, на любимой ветке, но призраки постоянно летали вокруг, бубнили и ныли, мешая спасть, поэтому ворон уселся на огромном сундуке и задремал, а Кудеся свернулся клубочком в ногах у Яги.