Принц и король

Принц и король

Той осенью пришла мне пора умирать. Нет, я не из тех, кто сдается сразу. Я был молод, и на две зимы у меня хватило наглости выживать. Но этот ноябрь меня доконал.

Понимаю, что вам неприятно было смотреть на меня, но уж извините, поделать я больше ничего не мог. Я лежал на бульваре, в подстывающей луже, и бок мой начинал потихоньку обрастать льдинками. Мне было не больно, я не ощущал холода, было только стыдно, что не смог убраться куда-нибудь в подворотню и лежал тут у всех на виду. Поэтому я смотрел, скосив глаз, на тонкие кристаллики льдинок, появляющиеся в воде, как они громоздятся друг на друга с едва слышным звоном, сцепляются, и так приятно, успокаивающе, похрустывают. День серел, скатывался к вечеру и милосердно укутывалменя от глаз промелькивающих прохожих.

Я почти успокоился. Скоро все должно было кончиться. Я не раз видел, как это происходит. И тут зачем-то пришел он. Сначала я его не увидел, только почувствовал руку на своем боку, и от тепла проснулась и вцепилась в тело боль. Я завозюкал лапами, обрывая пристывшие к шерсти льдинки, пытаясь, и не в силах отползти, хотел заскулить, но из пасти вырвался стон пополам с паром.

– Потерпи немного, – выдохнул надо мной человек.

"Только не надо милосердия", – подумал я, и, собрав силы, поднял взгляд на него, – "не надо это длить, пусть уж побыстрей".

Мучительно сфокусировавшись, я увидел, что человек этот – классический подзаборник. Рука, оторвавшаяся наконец от моего сразу смертельно застывшего бока, была заскорузлой. Одежда – истрепанной, рукава свисающими, седоватая щетина на темном лице – прокуренной. Окурок красной точкой светился в углу рта. Человек большим и указательным вынул окурок и припрятал огонек в ладони. Я уставился на красный свет в его руке, огонек начал расти, вытягиваться из стороны в сторону и словно потащил меня за собой в темноту.

– Э-э, не уплывай, – человек наклонился надо мной, потрепал по голове. – Стой-стой.

Красный стоп-сигнал затормозил передо мной, я вернулся в умирающее тело.

"Отстань же ты от меня. Дай мне уйти".

Человек наклонился надо мной:

– У тебя тут не только шерсти, шкуры нет. Эх…

Он раскрыл ладонь, сожалеюще посмотрел на окурок, потом плюнул на сложенные пальцы другой руки и затушил огонек. Несколько раз потрогал пальцами: остыл.

– Ща нарисуем тебе заплатку, погоди.

Подтянул сползающий рукав до локтя, на голой руке синела татуировка короны, и, критически оглядев, словно примериваясь, решительно провел черным кончиком окурка две опоясывающие линии: одну на запястье, вторую в районе локтя, и, рассекая, прямую линию от одной до второй. Аккуратно положил окурок на бордюр у меня перед носом, так чтобы кончик был на весу, и одной рукой, помогая себе зубами, снял кожу со второй точно по выкройке. Кожа открылась по прямой линии и снялась вместе с синей татуировкой.

– Нормально, – сказал человек.

Он одобрительно посмотрел на свою руку, покрутил запястьем. Рука выглядела как обычно, только короны не было на ней.

Я понял, что начался бред, и закрыл глаза. Я не хотел его видеть.

Тут я почувствовал, что человек что-то лепит к моему несчастному боку, и понял, что он от меня не отстанет. "Ну, и ладно, – подумал я. – Все равно недолго. Потерплю. Без разницы уже". И начал вспоминать маму.

– Ну вот, – проговорил человек где-то высоко надо мной. – Так-то лучше будет. Ты как? Не спи.

А как я? Мне вдруг показалось, что бок чем-то накрыли. Там, где мучительно долго все последнее время пульсировало и билось до тех пор, пока я не перестал чувствовать, сейчас ощущалось что-то непонятное, более устойчивое, что ли. Я опять открыл веки, выкатил из-под них глаза, приподнял и уронил голову. И за эти секунды успел заметить свой совершенно голый, но целый бок. Никаких ран, никакой крови, ничего. И тут было не больно. Совсем.

– Теперь шерсть тебе изобразим.

Человек поднял окурок с бордюра, опять посмотрел на него критически:

– Ну извини, брат, ты-то вроде белый был когда-то, а я тебе только серую могу нарисовать. Ладно, пока так.

И умело и точно зачеркал по моему голому боку, шерстинку к шерстинке. Раз-раз, и розовая кожа начала обрастать серой шерстью. Человек работал быстро, все меньше и меньше оставалось свободного пространства, нарисованные шерстинки сразу распрямлялись, вставали густо-густо, чуть пригибались на ветру. И ветер сдался, перестал дуть прямо в душу, соскользнул с моего тела и умчался искать другую добычу.

– Во-от, – сверкнул зубами человек, – ну, другое же дело.

Шершавой рукой провел по серому пятну, пропуская новую шерсть между пальцев:

– Неплохо получилось, хоть и подручными средствами. Ты как? Лучше тебе?

А мне было не лучше. Левый бок мой был надежно защищен, а правый сквозь лужу пристывал уже к асфальту.

– Вставай. Ну, вставай же! Ох, ты ж!

Человек опять склонился надо мной, внимательно приглядываясь, и видимо забеспокоился. Он подсунул одну руку под мою голову, и я лизнул руку у основания большого пальца, куда достал, сухим, клейким языком. Не свинья же я неблагодарная, спасибо хоть напоследоксказать.

– Погоди-погоди, – приговаривал человек, пропуская вторую руку под мое тело, разламывая пристывший лед. Лед хрустел и не хотел отдавать, резал человеку кожу, но тот не обращал внимания, подхватил и поднял меня. Близко увидел я синие тревожные глаза. – Держись давай, глупо сейчас...– и не сказал, умирать.

Лед, откалываясь от моей шерсти, падал на его бесконечный малахай, белыми колкими крупинками цепляясь за черное. А человек метнулся со мной с бульвара через дорогу, еле дождавшись зеленого, и все приговаривал что-то подбадривающее. Я прислушивался и никак не мог окончательно закрыть глаза. Человек пробежал мимо освещенной витрины магазина и бросился к стоящему следом дому. Трехэтажный высокий желтый дом светился вечерними окнами, уютно, почти как в Новый год. Человек шарил глазами по окнам, словно что-то искал:

– Вот! – вдруг выкрикнул он. – Вот, тут точно никого! Они уехали, я видел! Извини, друг.

Он, стараясь аккуратно, опустил меня на асфальт, и я дернулся от прикосновения к его наждачной поверхности.

– Сейчас, я сейчас.

Человек рванулся к цоколю дома, саданул башмаком по штукатурке со всей силы, взвыл, кусок штукатурки отвалился.

– Скорей! – человек схватил белый кусок грязной рукой и в несколько взмахов, кроша как мел о школьную доску, нарисовал на желтой стене, прямо под темными окнами, дверь.

– Пошли, – обернулся ко мне ликующе.

Поднял и, обернувшись к стене, бахнул плечом в нарисованную дверь. Дверь распахнулась во всю ширь.

– Сейчас-сейчас, – бормотал он.

Пол квартиры оказался на уровне его пояса, и он осторожно положил меня внутрь, закарабкался сам, закрыл дверь, потер рукой, смазывая контур притвора.

– Все, запер, мы дома.

Нашарил меня, поднял и понес, стукаясь в темноте и чертыхаясь:

– Да где тут свет?

Нащупал выключатель, свет ударил со всех сторон, его было много и больно. Я застонал и зажмурился.

– Сейчас привыкнешь, – человек оглядывался по сторонам и, не найдя видимо, что искал, потащился со мной в следующую комнату.

Я совсем обвис на его руках, голова кружилась, тепло в комнате кололо и резало тело.

– О! – радостно воскликнул он.

Это была чистая спальня, с огромной кроватью, застеленной белым до пола покрывалом, светлымистенами и настоящим красным камином по центру стены.

– Вот, ложись как принц.

И плюхнул меня на белое покрывало. Кровать была невероятно мягкой, я утонул в теплом покрывале, и подумал, что умирать, наверное, лучше здесь.

А человек продолжал суетиться:

– Сейчас покормим тебя.

Он скинул тулуп, не глядя, шуранул его в угол.Подтянул рукава бесформенного свитера, дергая и шипя, оттого что не получается, опустил песочного цвета шторы на всех окнах:

– Чтоб никто не подсматривал.

Вышел из комнаты. Чмокал холодильником, гремел посудой, звенел микроволновкой. На каждый звук у меня невольно вздрагивали лапы.Торжественно внес большую тяжелую миску:

– Вот, смотри, бульон. Погрел, ешь! То есть пей, давай-давай, тебе надо.

Но мне не хотелось есть, вот если бы неделю назад.

– Пей-пей, ну что ты? – человек совал мне миску под нос, приподнимал мою голову, обмакивал уже относительно чистые пальцы в бульон и пихал мне в рот.

Я слабо махнул хвостом, что оценил его усилия и уронил тяжелую голову на кровать, человек еле успел отдернуть миску.

– Ой, ё-ё-ё-ёй, – сказал человек. – И что делать?

Он заметался глазами по сторонам, сбросил на пол свою бомжовскую шапочку и вцепился в волосы.

Я из последних сил посмотрел на него так, чтобы он понял, что сделал все, что мог, и я благодарен ему.

– Ты чего на меня так смотришь? Не надо на меня так смотреть! Ну подожди, потерпи чуть-чутьеще хоть.

Он подорвался с кровати, оставив серое пятно на бывшем недавно белом покрывале:

– Должна же быть у них тут детская!

И слышно было, как в соседней комнате он что-то переворачивает, роняет, рычит от злости, сметает на пол, и вдруг радостно вскрикивает:

– Нашел! О-о, я нашел.

Человек бегом протопал в комнату, на ходу бросил взгляд на меня, грудью как драчливый голубь кинулся на стену. Мне, конечно, пора было умирать, но просто интересно посмотреть еще немножко, что же он делает.

А человек держал в руках коробку с красками и веером кисточки. Занес руку с кисточкой над стеной и остановился, опять обернулся на меня, видимо растерялся, неуверенно нарисовал на серой стене шприц. Шприц соскочил со стены, человек, рассыпая кисточки, еле успел подхватить его у пола. Подступился ко мне, взгляд его заметался тревожно от меня к шприцу и обратно, руки затряслись. Он уронил шприц, отбросил его еще ногой, закрыл глаза руками:

– Откуда фиг я знаю, что тебе колоть, я же не доктор. Доктор… Доктор!

Он подскочил, на кровати добавилось еще одно серое пятно, дрожащими руками пособирал кисточки и краски, и лихорадочно широкими мазками что-то начал рисовать на стене. Периодически оглядывался на меня:

– Ты еще здесь? Не спи, не спи, брат! Скоро. Не спи.

И все говорил, и говорил, и не давал мне окончательно уснуть.

Потом он мазнул последний раз и отступился от стены. Я увидел толстенького старичка в полный рост, в круглых очках, тесноватом халатике, белом колпаке с красным крестом. Уютного и круглогубого.

Старичок отлепился от стены и шагнул в комнату. Правый ботинок его будто приклеился, старичок завозился. Человек стукнул себя по лбу, присел и чиркнул кисточкой по стене, там, где была чуть не дорисована подошва.

– Уф, – старичок отлепился и вышел полностью.Он с недоумением затоптался на белом ковре, оглядываясь, и покряхтывая. Хрусть, наступил на шприц.

– Что это у вас? – испуганно подпрыгнул.

– Доктор, помогите! – глаза человека блестели, горячо, по-лошадиному поворачивались на сером лице, вздрагивали ноздри.

– Что, что такое? – доктор по-птичьи наклонил голову набок. – Что случилось у вас, молодой человек?

– Доктор, вот. Он… – и опять не сказал, что я умираю.

Но доктор уже все понял:

– Что ж вы молчите, молодой человек! Где горячая вода, полотенце? Быстро!

Человек облегченно выдохнул, мальчишески легко улыбнулся и побежал вглубь квартиры, проскальзывая на повороте раздолбанными сапогами.

Доктор раскрыл саквояж, заперебирал, звеня пузырьками, вынул большую склянку, приспособил ее на торшер, чуть нависая надо мной своим брюшком, потом неожиданно, без всякого предупреждения вогнал иголку мне в лапу, ядернулся, и на этом моя жизнь закончилась.

***

Когда глаза снова начали отражать предметы, я увидел, что человек и доктор сидели возле камина прямо на полу, привалившись спиной к моей кровати и вытянув ноги к огню. Свет был приглушен, мягкий-мягкий, приятный свет.

Человек курил, пряча, видимо по привычке, сигарету в свернутую ладонь. Серенький дым от сигареты улетал в камин, там смешивался со струйками тамошнего дыма и исчезал. Я следил за дымком, как он летит, змеясь и изгибаясь, легкий, чуть подворачивая тающие края, и снова, и снова исчезает в камине. Лениво думал, почему же летит не по прямой?

Доктор молча глядел на огонь, очки отсвечивали оранжевыми языками пламени. Какие длинные у огня языки. Я хотел вывалить свой язык, сравнить, но было совершенно, невозможно лень.

– Курните, – предложил человек доктору. – Устали вы, не знаю как.

– Устал, – проговорил доктор, ворочая слова как мешки с мукой, – а давайте. Хотя я не курю.

Человек также согнутой ладошкой отогнал дым в камин и протянул доктору свой окурок.

– Благодарю, – доктор взял и опять застыл, и так сидел еще, ни разу не затянувшись.

Через какое-то время он очнулся, посмотрел, будто что-то вспоминая, на окурок в своей руке, и передал его обратно человеку.

– Легче? – спросил человек.

– Да, благодарю, намного легче.

Доктор подобрал ноги, закряхтел, застонал и начал подниматься, держась за колени и поясницу. Человек быстро бросил окурок в огонь, и кинулся помогать доктору.

Доктор наклонился надо мной, я почувствовал приятный запах лекарств и мятных порошков, и вильнул хвостом. Я хотел замахать со всей силы, но всей силы хватило только на слабое движение, и все же доктор его заметил.

– От молодец, молодец у нас мальчик.

Доктор погладил мягкой ладонью меня по голове.

– Славный парень, сильный, выкарабкался. Теперь есть, спать, гулять, немножко еще порошков. От так.

Он приподнял мне морду, нажал, где сходятся челюсти и ловко всыпал в пасть порошок из тонкой белой дудочки.

Я хотел выплюнуть, но доктор мягко и сильно сжал пасть, гладил горло, и я почувствовал, что порошок не такой уж и противный, и глотнул.

– О-от, – доктор удовлетворенно кивнул несколько раз, поправил сползшие очки, и обернулся к человеку, застывшему за его спиной. – Ну все, молодой человек, я вам больше не нужен. А вот в Лимпопо меня очень ждут. И надо спешить. Я, признаться, вообще не понял, как сюда попал. Я стоял с зонтиком возле горы и думал, как на нее забраться, и все повторял, чтобы не забыть: Лимпопо. Трудно стало запоминать адреса. Лимпопо – это, чтоб не забыть, лимон и.. – он хихикнул, – …попа, простите. Вот по-другому не могу теперь запомнить, к сожалению. И вот стою, твержу свое Лимпопо, думаю, как забраться, смотрю, орлы начали слетать. И вдруг комната ваша открылась. Я не понял. Это все вы, молодой человек?

– Я. А что делать, когда…

– Не оправдывайтесь. Вы все правильно сделали. Только сейчас мне уже очень пора… – он задумался, уставился в верхний угол, пошевелил губами. – в Лимпопо. Где мой зонтик? – он опустил глаза и зашарил ими по полу. – Куда мне сейчас идти, в какую сторону, кого спросить, где теперь орлы, где киты?

– Не волнуйтесь, уважаемый доктор, я сейчас, я вас отправлю, куда надо. Посидите еще полчасика. Чаю попейте вон.

Доктор недоверчиво присел, но чай пить не стал и заметно нервничал. Я еще ему повилял, он подсел ближе, я положил голову ему на халат и поплыл в волнах лекарственных запахов.

Человек пошел рисовать на стене. Я уже знал, что он будет это делать, и спокойно сквозь дрему наблюдал, как появлялись на серой поверхностипальмы и сразу начинали шевелить резными огромными листьями, отбрасывать тени на белое покрывало, по мохнатым стволам поползла какая-то живность, пролетела стрекоза, мне захотелось клацнуть на нее зубами, но я побоялся напугать доктора.

А доктор заволновался, приподнялся, придерживая и убирая с себя мою голову. Тогда я клацнул все же на стрекозу, та метнулась и угодила доктору в лицо. Тот отмахнулся, протянул руку и потрогал пальмовую ветку, ухватился, ветка натянулась, и доктор выпустил ее из рук.

– Чудеса.

Человек обернулся, улыбнулся чуть смущенно, пожал плечами и продолжил. Под пальмами появились толстенькие тушки с короткими ореховыми ушами. Я заворчал.

– Бегемотики! – закричал доктор, указывая на них пальцем, и, забывшись, возбужденно прокричал мне, будто я что-то понимал в этом. – Смотрите, как лежат, в характерных позах, у них, у бегемотиков, животики болят. Бегу к вам, милые!

Доктор быстро начал собираться, скидывая в саквояж все, что попадется, время от времени с бурчанием вытаскивая нечаянно прихваченные местные вещи.

– Ну посмотрите только, рядом страусята, неслышно, но визжат же как поросята, ах, жалко, жалко, жалко бедных страусят.

Собравшийся доктор заглянул мне напоследок в глаза, посмотрел еще раз на язык, провел рукой по шерсти, и попрощался со мной очень торжественно. Я облизнул ему лицо, очень стараясь не зацепить очки.

Человек стоял в углу возле нарисованной им картины, и задумчиво ковырял ставшими опять грязными пальцами измазанную кисточку. Опустил голову, ни на кого не смотрел.

Доктор подошел к нему, подал руку. Человек поднял голову, неловко показал, что рука грязная. Тогда доктор обнял его, прижимая прямо к белому халату, вытер согнутым пальцем под очками, пожал все-таки человеку руку. И вошел в стену.

Мы некоторое время смотрели, как его фигурка быстро, чуть переваливаясь, движется к сразу приободрившимся зверятам. Потом человек взял губку и, макая в ведро, стер картину сверху донизу.Исчезло желтое солнце, верхушки пальм с орехами, обезьяны, потом голова доктора, звери, потомостались полосатые брюки, нижняя частьбегемотика, сидящего у доктора на ноге. Потом я гамкнул зубами, и в оставшуюся щель успела влететь стрекоза. И все закончилось.

Человек устало поставил ведро на пол, глухо стукнула пластмассовая ручка. Человек чуть покачнулся, посмотрел на меня, сказал:

– Надо, наверное, немножко поспать, да?

Лицом вперед упал на кровать, меня качнуло пружинной волной, и сразу уснул. Я подождал, прислушался к его дыханию, подполз ближе, уткнулся носом в чумазый пиджак, вздохнул успокоенно, и уснул тоже.

***

Спал я, как в детстве у мамы, наверное, не спал. И открыл глаза только, когда человек пошевелился, трудно сглотнул и спросил:

– Сколько времени?

– Час, – ответил я, встряхнувшись.

Человек резко сел:

– Что? – спросил он.

– Час, – сказал я, махнув ушами слева направо. – Час, когда мне уже очень пора гулять.

– Тебе опять плохо? – спросил человек, взял меня за уши и повернул мою голову с боку на бок, всматриваясь. – Вроде нормально все.

– Гулять надо, – сказал я. – Пи-пи, понимаешь?

– Ничего не понимаю, – сказал человек.

Он посмотрел на меня еще, покусал губу, потом заулыбался:

– Понял! Иди сюда, принц мой.

Он подхватил меня на руки, я поморщился, на улицу хотелось страшно. Человек поднес меня к стене, поставил, сказал:

– Сиди, вот так. Вот.

Взял в руки карандаш.

– Ну, скажи что-нибудь.

– Что? – спросил я.

– Отлично, молодец! – сказал человек, поднес карандаш острием к стене. – Давай, еще!

– Да что еще?

Человек быстро как будто подхватил мой голос и обрисовал его вытянутым неровным квадратиком с маленьким хвостиком в сторону моей открытой пасти.

В квадратике появились написанные от руки слова:

"Да что еще?"

– Получилось! – возликовал человек. – Смотри как здорово. Давай еще попробуем. Как тебя зовут?

Я удивился:

– Как меня зовут? Иди сюда, зовут. Пошел вон, зовут.

Слова в квадратиках с хвостиками быстро писались на стене. Человек читал.

– Не, так не пойдет: иди сюда, пошел вон, ну что это? Давай тебя Принцем будем звать, У тебя вон и наколка моя, с короной, – он быстро провел по моему серо-мохнатому боку. – Принц, как тебе? – он зевнул. – Поспать еще немного.

– Принц, – я хмыкнул. – Хорошо, пусть Принц. А тебя как?

Человек зевал, уже не переставая:

– Королем зови. Чем плохо. Я посплю еще. Измотались мы с тобой. Доктор вон железный. Еще пошел вкалывать. Я нет, я пас. Спать.

И с наслаждением снова упал на качнувший его матрас. И пока матрас поднимал его тело и опускал, он уже спал.

Я посидел рядом. Походил по углам, конфузливо примеряясь, но не посмел. Подошел, потрогал человека лапой за плечо. Тот не просыпался. Я тихо позвал:

"Ну, Король, ну человек, ну надо мне, откликнись".

В воздухе надо мной вдруг повисла плоская фанерка с написанными словами, и закачала повисшим хвостиком.

"Ой-ой, что это?", – повисла следующая.

Я шарахнулся в сторону. Фанерки парили над диваном, никакого вреда не причиняли. Осторожно переставляя лапы, я шаг за шагом вернулся, понюхал издалека, так и пахло, фанерой. Подтолкнул одну лапой, она качнулась, сухо стукнула вторую.

"Ой!" – взвизгнул я. Появилась третья. И опять тишина. Три фанерки в воздухе. Я сходил к подоконнику за штору, встал на задние лапы, посмотрел в окно. Был опять вечер. Наверное, я проспал в этом доме день, а может больше.

На улице морозило. Скользило. И сыпало. И можно было бы прыгнуть на подоконник и толкнуть тело через стекло, я знаю, оно бьется, и тут невысоко, со мной бы ничего не было, только надо морду в сторону отвернуть, и шарахнуть. И раньше я бы так и сделал. Но сейчас. Я оглянулся. За спиной была штора цвета песка, в котором так упоительно бы сейчас порыться. Но я знал, что за шторой лежит человек. Чумазым лицом вниз, руку вытянул, как будто хотел достать до подушки, и не успел. И растянутый рукав свитера сполз до локтя, и на голой руке чуть ниже локтя чисто. Ничего. Кожа. Белая.

А корона здесь. У меня. Я поискал зубами в серой новой шерсти на своем боку. Раздвинул, фыркая, шерстинки, шерсть лезла в нос. Вот. Синяя. Три зубца. Корона. Я пошел к кровати. Посидел, посмотрел на человека. Смешной. Как все они, человеки. Шерсть на голове редкая совсем, свалялась. Не согреется такой, понятно. Приходится им чужую на себя сверху надевать. Я принес из угла шапочку. Положил ему под руку. Замерзнет, наденет сразу. Посидел еще, любуясь. Красивый. Я лег бы, конечно, рядом и подремал еще. Но по нужде хотелось уже нестерпимо. Я поднял голову и робко повыл:

"О-о-й, обду-у-юсь же!"

Еще одна фанерка заболталась рядом с остальными. Мне уже было все равно. Потом ещеодна, еще.

Человек проснулся, ему снилось, что на него напали пчелы. Странные пчелы. Плоские деревянные с острыми жалами и бессмысленными расписными улыбками по бокам головы.

– Уйди! – махнул он. Резко сел. Фанерки стукались об его голову. Пес сидел возле кровати и скулил.

– Что это? Что? – спросонья он пытался отпихнуть одной рукой фанерки подальше от головы, второй рукой голову инстинктивно прикрывая. Тут он увидел, как над пастью скулящего пса появилась еще одна дощечка. И понял.

– А-а, это же ты так со мной разговариваешь теперь. Выноска это как в комиксе. Ну-ка чего ты мне тут наговорил? "О-ой", "Ой, что это?", "Вставай!", так вот еще одна, тут что-то непонятное "Ы-ых…". Погоди, сейчас разберусь.

Он сгреб дощечки на кровать, подперся и начал все изучать. Я переминался с лапы на лапу и даже скулить уже боялся, бо уже подступало, кажется, ко рту. Читать было необязательно, достаточно было на меня посмотреть. Но он все читал.

– Эге, ну вот, все понятно. На улицу тебе надо. До ветру.

Человек подошел к окну, заглянул за штору, поежился:

– Ну, давай я тебя отпущу, и иди, гуляй. Здоров уже, что тебя держать. Я не хочу туда. Брр. Я вот поваляюсь, телик посмотрю.

И он завалился обратно, нашарил пульт, щелкнул. Над камином засветился экран. Зашумели волны, закачались пальмы. Человек задумался, посмотрел на меня:

– Блин, тебя выпусти туда, потом опять замерзнешь. Ладно, ща.

Он лениво поднялся, пошел к знакомой стене. Начал рисовать посредине прибой, теплыми красками небо.

"Дерево! Дерево рисуй!"

Фанерка клюнула человека между лопаток, он обернулся, потер спину, прочитал, засмеялся, двумя мазками нарисовал дерево.

– Беги!

Повторять мне не пришлось. Я даже не испугался, что стукнусь носом о стену. Мигом оказался у дерева. Человек успел отдернуть кисточку:

– Принц! Я же траву хотел тут нарисовать. Ладно. Пусть уже без травы. В другом месте нарисую.

Он добавил вокруг меня пальм. И я понесся кругами вокруг шероховатых стволов. Блаженно прижимая уши, гавкая напропалую. Стелился по высокой траве. Трава мягко подавалась под моими лапами, обвивалась вокруг волнами и отпускала. Я упал на спину и начал кататься, тереться головой, холкой, позвоночником о теплую землю. Раздавленная трава пахла головокружительно. Ее запах заставлял вытягиваться шею, пластать голову, и плотней, еще плотней прижиматься к земле.

Человек хохотал и дорисовывал чаек над океаном. Я вскочил и побежал к берегу. Влетел в прибой по колено, и соленые брызги поднялись мне до морды. Я чихнул, замотал головой, отплевываясь, заулыбался и побежал обратно. Лизнул человека в руку.

– Погоди, Принц, сейчас еще немного дорисую. Ну совсем неплохо получилось. Прям "Последний герой". Тут и поохотиться можно, и не повредит тебе никто. Это остров. Гуляй.

Почесал кисточкой переносицу:

– Пойду тоже к тебе, пожалуй. Тепло. Хорошо. Надоело мне тут. Сейчас вещички свои соберу.

Он пошел по углам, отпихивая в сторону болтающиеся в воздухе фанерные выноски и собирая одежки. Я протиснулся у него под рукой, и потрусил впереди, принюхиваясь и показывая, где что лежит. Вещи были достаточно пахучие, можно было и не принюхиваться. Но так мне казалось более порядочным, что ли, представительным. Напоказ, в общем, сработал. Хотелось как-то отблагодарить человека, Короля.

Король поднял тулуп, вдел ноги в растоптанные сапоги. Шапку я ему стащил с кровати и подал в зубах.

– Ну все, – сказал он. – Кисточку еще возьму и краски. Пригодится авось. А то на себе окурком как-то… – он засмеялся мелкими зубами. – Все собрал. Пошли. Он подошел к стене, на которой ровно накатывал прибой.

Я обернулся и гавкнул.

– Ну чего ты? Что значит "Мы так квартиру оставим?" Что не так?

Я повел носом туда-сюда. В квартире был разгром. Смятое белое покрывало на кровати в грязных разномастных пятнах. На полу валялись склянки, целые и подавленные, окурки. Боком приткнулась на хозяйской тапочке тарелка, из нее натекло давешнего бульона. Песочная штора, захватанная, заткнута за батарею. В целом, как собаки на помойке порылись.

– Ну чего ты, – скривился человек. – Ну что за морализаторство. Зануда ты, Принц. Ну не сами же они будут это убирать. Пошли.

Он шагнул одним сапогом в стену. Я покачал головой.

– Ну, блин. Ну реально зануда. Ну что "Тебе же нетрудно"? Ну нетрудно и что. Мне все нетрудно.

Он, ворча и ругаясь сквозь зубы, пошел по комнате. Макнул широкую кисточку в белое, раз-два, закрасил пятна на покрывале. Я потянул зубами за край, выравнивая.

– Да брось, – сказал Король и зарисовал складки и морщинки тоже. Покрывало стало ровным.

– Ну что и пол тоже?

– Да.

– Вот з-зануда.

Он, кряхтя и бухтя что-то уж совсем нецензурное, наклонился, и серым замалевал стеклобой и бычки. Тарелку ногой запихал под кровать, я сделал вид, что не заметил. Человек повеселел.

– Ну? – поднял он светлые бровки. – Вуаля! Пойдет? Порядочный ты наш, королевских кровей, чистюля.

– Пойдет, – мотнул башкой я. – Фанерки только еще собрать, а то перемещаться уже по комнате трудновато.

– А, точно! Это да, это надо. Молодец, Принц.Все?

Он сгреб выноски, неловко примостил их подмышку, много их накопилось, и окончательно ушел в стену.

– Все, – сказал я, подпрыгнул и поймал ртом последнюю, и поспешил за человеком.

***

Я сидел под пальмой и жевал свисающую ветку, просто так, не нужна мне она была, но раз висит перед носом, и вкус остренький к тому ж, и смотрел,как человек рукавом своего тулупа стирает комнату, светлую, уютную комнату, и немного грустил. Я всегда грущу, когда заканчивается что-то хорошее. Даже если впереди меня ждет еще лучше.

– Кр-расота, – сказал человек, разбросал в разные стороны сапоги, содрал с себя тулуп и шапку, тулуп швырнул под ноги, а шапкой в кулаке замахал в небо и закричал туда же. – Ну, красота-а-а же-е!Могу же-е, и-э-эх!!

И тут пошел дождь. Сразу и сильный.

– Тьфу, ну вот как всегда, – плюнул человек, и сразу стал мокрым и жалким. Волосы прилипли к голове, по вороту потекло. Он быстро надел бесполезную под дождем вязаную шапку, и, втянув голову в плечи, побрел за сапогом. Я выскочил из-под пальмы и в один скачок подхватил второй. Мне нравился дождь. Он был теплый. Струи щекотали и чесали все тело, как ловкие пальцы. Это было так же приятно, как кататься по траве. Но человек так не думал.

Он влез в сапоги, натянул по уши доху, и прижался к пальме. На беду дождь поднажал еще сильней, и струйка потекла по стволу прямо ему за ворот. И вместе с водой за ворот стащило с дерева какую-то мохнатую гусеницу. Король завопил уже совсем страшно, тоскливо и ругательно. Извиваясь и содрогаясь от отвращения, выцепил из-за шкирки и далеко отбросил насекомое.

– Бе-е! – орал он и весь дергался, будто мохноногая еще продолжала елозить по нему лапками. – Фу-у! Мер-рзота!!

Я стоял рядом и не знал, чем ему помочь. Ткнулся носом в руку. Он отбросил меня как слепой. Я не обиделся, подошел ближе. И настойчиво просунул нос по глаза в его скрюченную трясущуюся ладошку.

– Да, да, сейчас, – человек потихоньку успокоился и затих. Сел на корточки, обнял меня за шею. – Что за вечная тоска и скука… Куда не пойдешь… что там лежать, что тут сидеть.

Он закрыл глаза и раскачивался, будто что-то болело внутри, и он пытался убаюкать. Я тихо-тихо сидел рядом и смотрел на мир, который создал Король, какой он был широкий и красивый: волны лизали берег, как самую вкусную миску и шипели, чтоб никто не трогал, дождь хлопал по зеленым листьям и брызгал вокруг, кровяными темнымиколбасами катились тучи, и яичным глазом проглядывало солнышко.

– Какой хороший мир ты сделал, Король, – сказал я.

Король открыл один глаз, потом второй:

– Хороший? – переспросил, будто не веря. Потом приободрился, повел рукой слева направо. – И впрямь, вот эта линия горизонта недурна получилась. И вот дождь-зар-раза перестал, – и тут же заныл. – Костер бы развести, ни одной ветки сухой.

Я отряхнулся тщательно от носа до хвоста, серая шерсть на боку так и летала из стороны в сторону,плотная и густая.

– Тише ты, черт, я и так весь мокрый.

Я подтолкнул носом ему висящие в воздухе фанерки, они были совсем сухие.

– О, сейчас я на них нарисую костер, – оживился Король. – А, ч-черт краски, краски размокли, – выволок он из кармана горстью цветную гущу и зашвырнул ее в кусты. – Ну что за гадство.

– Спички? – спросил я. – И так просто зажжем.

– Спички, – человек повел глазами туда-сюда. – Ну да, пошел я за спичками. Именно за спичками. Куда же еще. За спи-ичками. Да. И больше ни за чем, и сразу обратно. Должен же я просохнуть, я ж мокрый как собака. Вот.

И приговаривая, сгорбившись, бормоча как старый колдун, он поднятой с песка веткой набросал прямо в воздухе покосившееся строение. Строение шаталось и не выглядело надежным, и человек скрепил его парой досок наискосок от угла к углу, пририсовал дверь и начиркал над дверью фонарь:

– Ну вдруг задержусь чуток, но вообще я туда и обратно, сразу, – тремя взмахами начертил над дверью вывеску, обернулся через плечо, сказал, – Туда и обратно, – и шагнул в скрипнувшую дверь.

Дверь закрылась, я прочитал надпись "Паб" над ней, противно заныл на ветру фонарь, я положил голову на лапы, и как-то сразу наступил вечер.

Фонарь горел, раскачиваясь, вокруг толкалась длинноногая насекомая шантрапа. Человек не возвращался. Я ждал. Красивый человеков мир угасал вокруг меня, полнеба оранжево светилось увалившимся за гору солнцем, на второй половине остро светился месяц, и была совершеннейшая ночь. Я лежал точно посредине и сначала смотрел в темное синее небо, высматривая все больше и больше звезд, а потом переводил взгляд в теплое и сочное, и наслаждался этим сполна, насколько позволяло ожидание. Оранжевое постепенно отступало, натягивая на небо синее, по воде пошла лунная дорожка, и фонарь начал плыть перед глазами, когда открылась дверь паба и оттуда вывалился Король.

– Фыр-быр, – рявкнул он неразборчиво назад в дверь, саданул по ней сапогом и захлопнул.

Я подскочил и завилял ему навстречу, но он отодвинул меня, не узнавая, еле ворочая языком проговорил:

– Спыть, – расшвырял туда-сюда сапоги и рухнул на песок, только успев подставить под голову руку.

Строение за ним закачалось, расплываясь-исчезая в теплом воздухе, дольше всех держался фонарь, но, наконец, и он потух одновременно с последним отсветом ушедшего солнца. Началась ночь.

Мошкара, потерявшая источник света, потолкалась еще, рассеянно налетая друг на друга, потом, настроив чуткие радары на тепло, скопом накинулась на человека. Человек отмахивался, скулил жалобно, сквозь сон:

– Ну я же вас сам нарисовал. Отстаньте.

Я сидел, не двигаясь, надо было прийти на помощь и раскидать обнаглевших козявок, но от человека шел такой запах перегара, что тошно было подходить.

– Не кусайте меня, я хороший, – проплакал человек, и я не выдержал.

Подскочил, щелкнул пастью, чудные ногастые твари прыснули в стороны, сел рядом, отворотив нос. Человек заулыбался во сне, сгреб меня рукой поближе, уткнув нос мне в серый бок, засопел блаженно. Я остался сидеть неподвижно, слушал море, как оно потихоньку пыталось подбираться к нам, потом отступало. Неопасно подступало, играя. И во всем этом мире не было никакой опасности для меня, кроме лежащего рядом человека.

***

Когда перестал жужжать последний комар и убрался к себе в самый темный закуток леса, я потихоньку высвободился из размякшего к утру объятья, отошел, разминая лапы, отряхнулся, дошел до развесистого лопуха, попил с листа дождевой воды и пошел все дальше и дальше, изредка оглядываясь, пока человек не скрылся из виду.

За день я успел многое: наловил на перекате, где море соединялось с мутным озерцом, рыбы;отоспался, подрагивая лапами в том самом темном закутке, где прятался последний комар; поплавал и попил воды в озерце; погонялся за бабочками, каждый раз удивляясь, насколько крепко и талантливо сделан этот мир.

К вечеру человек меня нашел.

– Ну, – сказал он, выступая из-за дерева. – Что скажешь?

За неимением плеч я пожал лопатками.

– И не будешь упрекать меня?

Я помотал головой.

– Пилить не будешь, как женушка бывшая?

Я встал, зевнул и пошел мимо него в закат.

– Э-эй! – крикнул он мне вслед. – Постой, погоди. Ну ты чего, прости меня. Ну вот такой я. Я больше не буду. Стой, пожалуйста.

Я остановился, повернулся. Он стоял под рослой мощной пальмой какой-то скособоченный, и лицо его по цвету не отличалось от серо-бурого одеяния, и хоть не было на нем уже безразмерного тулупа, но на затылке блином сползала бомжовская шапочка, и сапоги на ногах вот-вот должны были начать просить каши. Жалкий он был.

– Мне не нравится то, что ты делаешь с собой, – сказал я. – Я не могу уйти из этого мира без твоего разрешения, но я не подойду к тебе и буду сколько хватит сил держаться от тебя на расстоянии, если ты сделаешь так, как вчера.

– А что вчера? – внезапно обозлился он.

– Ты напился. Ты плохо пах. Ты был опасен для меня и себя.

– А-а, – заверещал он и затыкал то в меня, то в закат грязным пальцем. – Ты все-таки будешь пилить меня, пилить как все они.

– Нет, – сказал я. – Пиление – процесс долгий, а я сказал один раз, – и снова захотел пожать плечами, и опять вспомнил, что нечем.

– Но я же могу и не пить, – захохотал он, хватаясь за живот, и сгибаясь пополам, будто ему очень смешно.– Пообещать тебе и не пить. Вон как я ловко шприц рисовал, зря, что ли. Да мало ли… ой, не могу, Принц-моралист.

Я подождал, пока он закончит всхлипывать и распрямится:

– Я бился, сколько мог, чтобы жить, и не буду с тобой рядом, смотреть, как ты себя будешь медленно убивать. Сам себя. Никто. Ты сам. Я не участвую в этом.

Я пошел на берег, можно было еще успеть поймать рыбешку на ужин. Человек шел следом, бурча:

– Бился ты… где ты там бился, лежал себе в луже, остывал, как ты бился?

Я опять остановился:

– К тому времени я не ел уже шесть дней, из-за раны не мог драться за еду. До этого дрался.

– М-да, – пробормотал человек, – бочина у тебя была не дай бог…

– Ну пошли поедим уже, – сказал он другим тоном. – Давай уже мириться.

Возле костра, жаркого и домашнего, мы ели, конечно же, рыбу, но жареную, и оттого еще более вкусную. Король смеялся, облизывал пальцы, показывал мне рыбным хребтом в небо:

– А вон, видишь, вон там правее Южного креста, а я только его и помню из южных созвездий, я нарисовал созвездие Пса, видишь, во-он? Созвездие Пальмы еще. А вон звездная цепочка от Пса до Пальмы, как будто Пес туда… видишь? Хахаха.

– Смешно, – сказал я. – И когда ты успел это все нарисовать? Ты очень талантлив, Король.

Он сразу потух:

– Талант, что мне с того таланта.

– Да ладно, – подскочил я. – Да ты ж с таким талантом все можешь, все, что хочешь!

– Могу, – вяло сказал Король. – Все могу, только не хочу ничего.

– Как так может быть? – не поверил я. – Да мне б такой, я бы… – закрутил я башкой, не в силах передать всего, что я смог бы.

Король совсем увял, ткнул кость в костер, подобрал лежащую рядом палку, пошурудил огонь, поднялась в воздух взвесь искр. Смотрел сквозь них, и не зажигали искры огоньки в его глазах.

– А ты знаешь, Пес, что такое, когда тебе все легко, все всегда легко. Ты знаешь, как это скучно? Я ж золотой мальчик был, я не то, что звезды с неба, Вселенную мог вывернуть наизнанку, все играючи. Хвалили меня, да. А я еще больше, а я еще пуще. Школа с золотой медалью, институт с красным дипломом, карьера влет, заграница, да легко. Мне ничто ничего не стоило. Деньги, да сколько хочешь. Хочешь, Принц, я тебе денег хоть до неба, хочешь? – внезапно загорелся он.

Я за этот день замучился пожимать своими недоплечами, поэтому сказал просто:

– Да мне-то зачем.

– Ну вот, и тебе незачем. А меня какое-то время, когда уже для себя перестало чего-то хотеться, еще радовало, когда другим можно что-нибудь сделать. Так хоть, через других порадоваться, – он криво усмехнулся. – А потом и это наскучило.

Я повернулся на спину, так удобней было смотреть в небо, спросил:

– А ты можешь утром проснуться и радоваться тому, что утро, что птички поют, что шкуру солнце греет, что живой?

Король лег рядом, тоже уставился в небо, слепо, как до этого в костер:

– Не-а, не могу, – сказал устало.

Я представил себе и содрогнулся.

– А ты заметил, что я теперь тебя без фанерок понимаю? – спросил он меня. – Потому что легко. Можно и без фанерок. А когда я смотрю утром в небо, я думаю, что это уже стотыщ-какой-то рассвет, и все одно и тоже, и что можно и получше изобразить…

– Ну так изобрази!

– Не-е, зачем, скучно. Давай спать, все, хватит бесед.

Мы уснули под звездным небом и ни одна комариная морда нас не потревожила за ночь. Что-то, наверное, Король придумал с ними сделать, легко же.

***

Когда я проснулся, Король сидел, скрючившись возле потухшего костра, опять что-то бормотал, чертил палкой по пеплу, и над костром возникали сказочные дворцы, люди, звери, звезды. Король смотрел сквозь них, зачеркивал, снова создавал, перемешивал острием палки в самых невообразимых очертаниях, и, по-видимому, не замечал. А над нами разгорался самый прекрасный рассвет из тех, что я видел, а уж что-что, а рассветы я люблю. Рассвет – значит, ночь прошла, значит тепло-о, значит солнце, значит, жив.

И тут солнечный свет блаженно разлился по коже, нагрелась и запахла теплым шерсть, и кровь разбежалась под шкурой, мышцы заплясали, и захотелось прыгать, и лаять, да просто низачем. Я и попрыгал, и полаял, приседая на задние лапы, вроде бы на какую-то птаху, потом совсем разошелся и покрутился за собственным хвостом, ну а что, зарядка вроде.

Король очнулся, но не встал и не распрямился, только перестал чертить в золе, сказал задумчиво:

– Принц, а может, ты мне руки отгрызешь?

Я аж сел:

– Ну ты вообще. Ты что, совсем ку-ку?

– Представляешь, может я счастливым стану. Я устал, – он закрыл лицо руками, потом отнял их, посмотрел на них с ненавистью. – Всё могут. Зачем?

– А ты как-то без отгрызанья не можешь? – спросил я его скептически. – Ну не вариант же, согласись. Пошли твоими руками рыбу вон там наловим, кокос выдолбим, воды наберем в озере.

– Да, не вариант, а жаль, – вяло согласился он. – Зачем куда-то идти, я этой рыбы тебе тут вагон нарисую, сразу жареной, и с кокосом, а хочешь с вином. Ну-ну, не буду, чего взвился.

– Нужна мне твоя нарисованная, я за свежей пошел. Не хочу я эту из пепла и твоих бормотаний.

– Как хочешь, – сказал Король, – та тоже нарисованная, – и лег, и ноги поджал к животу, закуклился весь.

Я понял, что он похож на того меня, замерзающего в луже, когда льдинки подбираются все ближе, к сердцу. А чем я мог ему помочь? У меня даже рук нет, чтоб взять его и нести. И куда его нести, такого, в какое тепло?

Я мог только лечь рядом. И лег. Закрыл глаза, чтоб не видеть всего великолепия мира, в котором меня ничего кроме смерти не ждет, жалко, конечно. Ну что ж.

Время шло. Король был совсем холодный, я подвалился к нему ближе, чтоб хоть как-то согреть. Его пальцы на моем сером боку дрожали, он пытался согнуть их, будто сгрести шерсть в кулак, и не мог. Потом тихо заплакал и затих. День прошел, наступил вечер. Холод пальцев человека начал потихоньку проникать в кожу, расползаться, потом показалось, что я лежу на ноябрьском ветру, и боль ободранного бока разгоралась все ярче и ярче. Я оскалил зубы, процедил сквозь них, качаясь на волнах этой боли:

– Говорил же… не надо никакого…милосердия…

Внезапно Король подобрал пальцы, сел, помолчал, потом спросил глухо:

– Ну и что ты делаешь?

– Помираю, – сказал я, и мне почему-то стало смешно.

– И так и будешь? – спросил он.

– И так и буду.

– То есть, если я вот так вот, то и ты так?

– Ну да, – ответил я, и даже попытался пожать чем-то там.

– И никак по-другому? Без меня никак? Тут же хорошо вон, смотри, я кому это все?

– Никак. Я не специально. Прости, – я тоже сел, болеть перестало, и холодно, оказывается, не было.

Король выглядел ошарашенным, двумя руками он держался за голову, за всклокоченные свои волосенки, неизменная шапочка валялась в стороне.

– Об этом я не подумал, – сказал он, – что ж так сложно-то.

Я хмыкнул и представил, что от постоянных упражнений плечи должны у меня все-таки вырасти.

– И что нам теперь делать? – спросил он меня, и синевой глаз с серо-бурого лица посмотрел.

– Ну два варианта есть, – сказал я осторожно.

– Какие? – живо спросил он.

Господи, туповаты бывают даже короли.

– Ну-у, первый, – протянул я, – вот так вот лечь, ну и…

– А второй? – перебил он.

– Надо доктора. Как мне. Тебе тоже.

– Надо? – переспросил он.

– Да, – твердо сказал я. – Выбирай. Выбор за тобой.

– Я не могу, не могу, – он растерянно забормотал и отполз от меня, подняв тучу пепла от старого костра, и шапочкой, подвернувшейся под руку, закрыл лицо.

Пепел оседал, а я повел мордой по сторонам, жмурясь и впитывая очередной закат, на этот раз ярко-апельсиновый, пупырчатую корочку которого, потихоньку подступаясь, подгрызал синий вечер.Вдыхал щекочущий пряный запах моря и подставлялуши трепаться по ветру. И совсем-совсем не видел, как Король вскочил, забегал вокруг костровища, размахивая руками, потом резко повернулся, перескочил криво через полуповаленную пальму и убежал, ломая кусты.

Я лежал, голова на лапы, и наслаждался видом морской пичужки, которая то смело бросалась к волне, то ловко от нее убегала, успевая при этом что-то выхватывать. И ни капли не заметил, как человек вернулся, пыхтя, сопя и вздыхая, и как плюхнулся рядом так, что песок брызнул в разные стороны.

– При-инц, – позвал он.

– О, это ты, – я вздрогнул. – Что?

– Я нарисовал там дверь. Давай вместе откроем.

Я смотрел на него.

– Там доктор. Мне как-то не по себе.

– Король…

– Что?

– Ты не так выглядишь.

– Ну чего, я умылся. Немного. Совсем. Там ручей такой чистый. И доктор же. Думал, он испугается меня такого. А я его что-то сам испугался. Пойдем, Принц, со мной.

И тут я его лизнул от души. Прямо в синие глаза, нос, губы, ну там, конечно, еще умывать и умывать. Он смеялся и отталкивал, и упал, в конце концов, мы извозились в песке. Он забеспокоился:

– Все, все, хватит. Пошли. Там доктор. Он ждет.

И мы пошли.

Через полуповаленную пальму, по проломленному Королем следу, к нарисованной прямо в воздухе стеклянной двери, за которой бесновался и бился наш давешний доктор. Я вопросительно оглянулся на Короля, теперь пожал плечами он и скорчил виноватую гримасу. Доктор стучал очень чистыми розовыми ладошками по стеклу и приглушенно кричал:

– Откройте! Откройте же! Молодой челове-ек!

Король подошел, нарисовал на двери замочную скважину, звуки стали слышнее. Теперь доктор наклонился и кричал сквозь скважину:

– Беда! Беда же! Мне нужна ваша помощь!

Король достал из кармана ключ, он даже не рисовал его, просто достал, и отворил дверь.

Дверь отлетела в сторону, и в наш мир ворвался доктор. Он часто дышал, хватал Короля за руку, и во все стороны сверкал очками:

– Слава богу, что вы открыли! Как же вы мне нужны! У нас эпидемия, в Лимпопо. Надо срочно, срочно здоровых бегемотиков отселить, чтоб не было вторичного заражения. Вот у вас как раз подходящее место. Возражения не принимаю. Не принимаю, нет! – он категорически повел перед носом Короля рукой. – Заходите, давайте, ребята. Помогите, – крикнул он нам. – Подержите дверь. Я посмотрю, чтоб больные не прошмыгнули.

И мимо нас понесся поток. Коричные, шоколадные, сливовые бегемотики подпрыгивали, взбрыкивали, лягались и проскакивали,проскакивали через наши двери. Я еле успевалподбирать лапы. Доктор отпихивал кого-то назад, вглубь:

– Помогайте! Помогайте!

И Король тоже поднажал. Сильный он, Король.

– А вы сможете лекарств нарисовать? –прокричал сквозь бегемотий шум и гам доктор. – Лекарства нужны, во как.

Король кивнул, улыбаясь.

– А еще градусников, шоколада. И знаете, лодочку бы нам. Там на соседний остров надо будет сплавать, слоненка перевезти, сюда, к нам. Уф-ф, захлопывайте, захлопывайте дверь! Мы позже туда наведаемся. Вы поможете мне? Мне б с вами туда. Там больничку бы построить, хоть какую-нибудь завалящую. А мы сейчас с вами тут пройдемся по острову, посмотрим, где что приспособить под так-скаать местные нужды. Не возражаете?

Король смеялся:

– Совсем не возражаю.

Доктор вдруг посмотрел на Короля:

– А знаете, милый человек, надо вам как-то сначала санобработаться, а то я вас, знаете, к бегемотикам не подпущу. На выстрел не подпущу, и не думайте. Давайте-ка мы вот тут с вами под березонькой…

– Это пальма, – поправил его Король.

– Ну пальма, какая разница, главное санитария, – отмахнулся доктор, – вот тут вот построим…

– Нарисуем.

– Ну нарисуем, что ж такое, вот такой вот санитарный блок, и душ, и вот знаете, потом, если нетрудно, обезьянок бы парочку еще изобразить, такой толковый народ эти обезьянки, помощники замечательные. Вам-то хорошо, – завидовал доктор, пока Король рисовал, – э-э, погодите, погодите, вот эту вот стену чуть пошире, пожалуйста, с запасом, угу, вот так, и вот тут трубу выведите, потом внутри покажу, с чем соединить. Вам хорошо, говорю, у вас такой пес хороший, а я что-то без помощников совсем запурхался.

Я усмехнулся и пошел от них потихонечку, они даже не заметили. Тут все было в порядке. Бегемотики заканчивали громить остров, отовсюду неслось их жизнерадостное хрюканье, виднелись толстые хвостики и круглые деловитые зады. Эти товарищи что-то жевали, скакали, обрушивались в озеро, и, по-видимому, перешугали там всю рыбу.

И тут я услышал за своей спиной:

– Принц, постой, погоди! – за мной бежалКороль. – Эть, черт! Слушай, это точно бегемоты? На ноги нас-ступают, как с-слоны.

– Принц, я тебе домик на берегу нарисовал, на сваях, чтоб не затоптали. Пошли, покажу, поспишь хоть, как человек. И это, я вот думаю, потом можно пирс изобразить, чтоб это, лодочки там, всякие… – он чуть смутился. – И я… пошел уже, Доктор сказал белье там, чистое надо нарисовать, одежду. Ты мне завтра поможешь? Надо будет в лесу найти деревья, у них из листьев можно сок для рисования, краски кончились… Поможешь?

– Нет, – сказал я. – Извини, – и посмотрел прямо в синие глаза, прощаясь, запоминая. – А вот дальше сам. И никакого милосердия...

И пошел прямо в закат, белый пес с серым боком, названный Принц при своем Короле. И было мне тепло.