Принц Ксура

Длинное, отточенное лезвие отразило солнечный луч в глаза смотрящего, с тихим, почти невесомым шелестом опустилось, выверенно скользнув по середине оголенной бледной шеи, и глухо стукнуло о деревянное подножие гильотины. Отделенная от тела голова бывшего жреца спящей богини покатилась по дворцовым ступеням, оставляя за собой грязные влажные следы крови и остановив свой бег у ног его сына.

Юноша промолчал, не издав ни звука, даже когда пересекся с отцом взглядом.

Обычно преступников Ксура наказывали не так. Толстые, высоченные каменные стены города-государства были полыми и вмещали в себя всех провинившихся жителей, скрывая их от законопослушных граждан. Попавшие туда оставались наедине с такими же узниками, как они сами, предоставленные себе и всем непогодам, обрушившимся на остров. Они не могли закрыться от дождя, не имели возможности спрятаться от солнца, их тела, мерзкие, дурные, изможденные переносили духоту, жару и холод в длинном коридоре шириной в человеческий рост. Там они влачили свое жалкое существование, пока срок заключения не подойдет к концу, или какая-то семья не пожелает выкупить осужденного для самой грязной и тяжелой работы.

Считалось огромным везением, если кристальный город примет обратно из забвения, вытащив из выгребной ямы и вручив в руки свежий бокал чистой крови, а не того, что проходило по акведукам через все улицы прямо из дворца, собирая сор и пыль из самых забытых мест. Ты должен был быть благодарен за внимание, второй шанс, возвращение из небытия, где единственным развлечением на долгие годы была возможность скрести гладкие стены собственными ногтями.

Король, неизменный для Ксура все три тысячи лет, считал это гуманным наказанием, достаточным для тех, кто вынужден был смириться с бессмертием. Он не смел отбирать великую жизнь, данную его дочерью, королевой и богиней. Даже представить размеры провинности в таком случае было невозможно, но… как всегда нашелся прецедент.

Появление принца стало приговором для нечестивого жреца. С самого рождения, в тайной, самой запретной части замка, где лежал саркофаг со спящей девой, истекающей кровью, что питала город, отпрыск первым своим криком дал понять, какой чудовищный грех совершил над богиней ее единственный жрец. Воспользовавшись близостью к неприкасаемому телу возлюбленной, он позволил себе возлечь с ней и весь последующий год отчаянно скрывал ее растущий живот.

Неизвестно, зачем он сотворил подобное богохульство, неизвестно, чего хотел добиться, получив дитя в собственные руки, но от стражи сбежать не пытался. Лишь удостоверился, что за здоровьем ребенка присмотрят и младенцу ничего не грозит.

Так появился принц Ксура.

Все последующие годы жрец провел под заключением, ежедневно получая часть доставшегося наказания и дотянув до совершеннолетия сына только для того, чтобы обучить свою замену. Иного жреца найти было бы сложно, только Абис знал, какие ритуалы нужны для поддержания сна девы, и только он, часть силы его старого бога, мог быть связующим звеном между проклятьем, защищавшем тело раненой богини, и народом, что питался ее нескончаемой кровью.

— Подойди сюда, внук.

Громогласный голос короля не предполагал промедления, он не привык к сомнениям, а люди послушно выполняли любые указания, поддерживая незыблемую власть скорбящего отца.

Когда-то давным-давно он был обычным человеком, молящим небеса спасти дочь от расколотой, залитой проклятьем земли.

Когда-то создатели слушали тихие голоса своих подопечных, пока среди смертных не появился некто, обращенный к иным существам, далеким и древним, как мертвые звезды.

Когда-то сотня случайных путников уплыла от портала чистейшего хаоса и застряла на необитаемом острове без еды и питья. Глядя на то, как выжившие в катастрофе один за другим погибают от голода и жажды, жрица Нокса, бога, павшего при защите своего мира, взмолилась о последней милости к своим людям. Она поклялась стать вечным алтарем, памятью и жертвой, возложенной побежденному бессмертному, взамен на то, что он найдет способ спасти хоть кого-то на острове. С последними словами в искренней вере и исступленной надежде она пронзила свое сердце ритуальным клинком. Кровь, брызнувшая из раны, призвала к себе последних выживших, терзаемых жуткой жаждой. Они припали к ней, как к источнику, пили нескончаемо льющуюся влагу, пока дева не уснула, но не умерла, а лишь прикрыла глаза от усталости в руках своего первого жреца и последнего осколка Нокса.

Бог стал слугой своей слуги.

— Подойди сюда, принц.

Сколько себя юноша помнил, он всегда был принцем, без особых приставок, почестей и уважения, и лишь покойный отец скупо звал его Тсур, только благодаря его тихому голосу в полумраке подземных тюремных камер сын нынешней богини и жреца осознавал своё присутствие в городе.

— Регалии и обязанности.

Хетсур поднялся с трона, выточенного из пурпурных кристаллов, пронизывающих весь город, и, протянув руку, поманил принца. Ему настало время получить обязанности Абиса и построить клятву перед телом спящей матери, сим закрепив необходимость присутствия при дворе, как яркое напоминание для короля о богохульстве над Тсурией. И пускай Хетсурион готов был пощадить и оставить в живых дитя как часть собственной крови и плоть от плоти дочери, но мерзкое лицо юноши с годами почти отвратило от себя даже самых сердобольных дворян. Осколок мертвого бога был в принце сильнее благословения вечного алтаря Ксура.

Мысленно король уже давно принял решение сменить форму внука, обрядив его так плотно, чтобы нельзя было различить пол, лик укрыть маской Тсурии, искусственно навязывая стать ее продолжением, а самое главное оскопить прежде, чем принц коснется шелка, накрывающего мать.

Что из этого должно стать регалией, Тсур должен был понять сам.

— Нет ли для меня иного пути?

Голос юнца почти не дрогнул, но даже он не смог сохранить спокойствие перед будущим. Перечить Хетсуру не каждый решится, век от века его бессмертие портило характер, отнимая по кусочку души с каждым лунным циклом. То, что осталось, не могло похвастаться ни милосердием, ни добротой, ни пониманием, он был стар и слишком долго смотрел на то, как жители кормятся спящей, раз за разом разжигая внутренние конфликты вместо почитания собственной святой.

«Богиня проснется, и жизненный цикл воспрянет вновь», — об этом еженощно молятся ксуриане, но некоторые из них теперь смеют вопить о том, что Тсурии пора умереть и обрести покой.

Это в них говорило отсутствие голода.

— О каком ином пути ты смеешь мыслить, бастард? Твое предназначение — служить лучшей своей части.

— Позволь мне уйти.

— Уйти?

Алые глаза короля сверкнули. В них, как и у всего народа одинокой скалы среди океана, отражалась плата и суть долгих, неизменных лет в Ксуре. Склонив голову, принц спрятался от ненавидящего взгляда, и только так слова наконец-то сорвались с его губ.

— За край нашего города, за черные тернии, что обнимают стены из древнего камня. Туда, где нет крови божественной матери.

Вместо могущественного предка, Тсур теперь видел только мертвое лицо отца, обрекшего принца на изгнание. Бледная восковая кожа казалась инородной, плохо натянутой на останки былого создания. Абис голодал и довольно долго, сам отказываясь принимать бокалы, полные жизни его возлюбленной.

Что Тсур должен был сделать со своей жизнью, он не знал, но слышал от жреца о землях вне материнского острова.

Голос Хетсура изменился, полный неоправдавшейся надеждой:

— Кто я такой, чтобы отговаривать тебя от правосудия над собой.

— Благодарю…

— Я буду молить о твоем прощении. Не разочаруй меня.

Горло принца пересохло, но он точно знал, что сказать.

— Я буду искать его. Клянусь.

— У Ксура больше нет и не будет принца.

— Воистину.

Склонившись перед королем последний раз, Тсур поднял голову отца и, не поднимая своей, отвернулся от трона, спускаясь по бесконечно длинной лестнице из багрового камня. Город рос в высоту и развивался только за счет того, что с каждым годом кровь богини вынуждала кристаллы расти, медленно, но верно подбираясь к темным небесам. Самое важное и священное место в замке было на шпиле, далеко над землей и крохотными домами горожан, почти нескончаемые ступени тянулись вниз, к улицам, ведущим к воротам из Ксура. Ступая по ним, юноша не раз смог обдумать пожелание Хетсура.

Теперь его путь лежал за край прежнего мира, назад дороги нет, и в новом существовании король дал лишь одну цель. Получить прощение за преступление, которое Тсур не совершал и частью которого стал поневоле. Отдать своё сердце клинку, как мать, или сложить голову, как Абис, неважно.

Прощение есть смерть.

Ослабевшие ноги коснулись края самого нижнего плато в Ксуре, самого темного и забытого среди череды террас, тянущихся прямо ко дворцу. Жителям нечего было делать у моря, ни одна рыба не доплывала живой до вод близ скал, потемневшие сгустки водорослей, оторванных стихией от дна, путались в терниях, обнимавших берег. Толстые черные иглы, используемые горожанами для письма на кристальных табличках, грозно сплетались в витиеватый узор лоз и надежно держали останки всего, что случайно приплывало к городу, будь то животное или потерянный путник на лодке.

Иногда, так редко, что это воспринималось как сказки, к Ксуру подплывал полноценный корабль. Самые смекалистые капитаны не давали матросам сойти на берег, разрешая лишь издали посмотреть на стены, суеверно опасаясь незнакомых мест, но единицы, их не могло не быть, бахвальствуя, подходили к вратам и еще хуже спускались к плато, ожидая чудес невиданных земель, щедрого гостеприимства и почитания чужой храбрости.

Таких в городе не жаловали. Королю не нужны были еретики на его земле.

Оставшиеся от осужденных лодки хранились в чистоте и порядке у самых ворот. Всю бумагу, картины, статуэтки и полотна с изображением незнакомых идолов приказывалось сжечь, а за неимением огня в сезоны муссонов вещи складывались в каменные саркофаги и топились на дне. Порой, со своими хозяевами.

Тсур мог взять любое из судов на своё усмотрение, управлять ими он не умел, но не был ограничен во времени обучения. Рано или поздно труд, ветер и волны принесут его к иным берегам, туда, где юноша сможет обрести новый смысл жизни, избавляясь от старых оков, но пока часть из них всё еще лежала в руках. Принц не представлял, что нужно сделать с головой, но подспудно желал увести ее и оставить так далеко от острова, насколько это возможно. Будто посмертная свобода имела хоть какое-то значение.

Благодарность Абису за имя вынуждала Тсура унести плоть с собой.

— О, юный принц, вы приняли свои регалии?

Отделившись от гладкой скалы близ бездонного зева высокого грота, старик в просторном одеянии вышел вперед, радушно улыбнувшись. Он жил отдельно от прочих, видел каждое пристающее судно и каждого глупца, ступившего на край каменного пирса.

Показав свою ношу, Тсур кивнул.

— Да, с лихвой.

— Хм… Это…

— Мне нужна лодка. Для одного.

Мгновение смятения отразилось во взгляде старика, не каждый день кто-то решает уйти с островов. Как ни странно, этому ничего не препятствовало, но любой из жителей Ксура за родными стенами становился опасен и мог при желании привести чужаков в родной дом. Допустить такое Хетсур не мог и куда чаще охлаждал пыл беглецов в полых стенах городской ограды.

Сухие морщинистые руки стража еще ни разу не подводили короля.

— Что ж, я вижу, у тебя есть причины уйти, хотя я не верю, что стоит губить себя ради нечестивца.

— Это моё право. На искупление.

Отвернувшись от Тсура, старик не спеша направился в сторону грота. Узкая тропинка, огибающая стену, вынудила принца пойти следом, внимательно смотря под ноги. У самого края плескалась темная, непроглядная вода, пахнущая гнилыми водорослями.

— Ха… искупление, пускай будет так, я прощу тебе грех, которым ты был рожден, и скажу королю, что дал тебе худую лодку. От тебя в ответ нужно лишь покаяние, молитва к божественной матери в благодарность за моё милосердие. Уж кого-кого, а тебя она услышит.

— Обещаю.

Единым рывком страж скинул материю с узкой, потертой от времени лодки. Над ней, будто особенный знак, белел удивительно чистый парус, словно некто долгие годы ухаживал за бесполезной игрушкой, спрятав ее от чужих глаз.

— Я помню времена, когда сам плыл на такой к малому, зеленому островку на сером камне. Мы были отчаянны, испуганны и голодны, а ваша матушка… — склонившись, старик подхватил канат и подтянул посудину чуть ближе. — Она вела нас, заблудших детей, своей твердой рукой и запрещала падать духом, даже когда сестра, одна из первых, погибла на моих руках. Мы были близнецами, в ее лице я увидел свою смерть.

Замерев на краю пирса, принц стиснул пальцы, запутавшиеся в черных волосах, он побоялся опустить взгляд, вместе с тем мысленно воскрешая увиденное ранее. Тсур был похож на отца.

Казнь приняла новое, мрачное предзнаменование.

— Ступай.

Страж жестом пригласил принца сойти, сделать последний шаг к свободе и унести собственную смерть подальше от родных мест. Сделав последнее усилие над собой, Тсур не заставил себя долго ждать, опустившись на дрожащее дно, ноги, не привыкшие к качке, подкосились, заставляя пасть на колени. Дитя каменного града впервые узнал, какого это потерять твердую опору.

Тихо хмыкнув, старик бросил канат рядом с ним и длинной тростью толкнул борт лодки к выходу из грота. Стихия и незримое течение охотно потянуло беглеца к открытым воротам, ведущим к морю. Еще немного, и бесконечная гладь, виденная из высоких окон замка, примет принца в свои объятья.

Обернувшись, Тсур собирался попрощаться, но страж прервал его:

— Когда Хетсур окончательно сойдет с ума, я буду ждать твоего возвращения.

Рубиновые бусины глаз недобро блеснули в полутьме, но принц всё равно уточнил:

— Зачем?

— Когда ты заменишь спящую мать, нас снова озарит ее мудрость.

Молодое сердце дрогнуло, уже не в первый раз за сегодня уколотое не страхом, но тревогой за свою судьбу. Едва ли кто-то теперь имел над ним власть, помимо волн, и тем не менее Тсуру не хотелось представлять, что он правда захочет или будет вынужден вернуться домой.

На этом прощание с жителями Ксура закончилось.

Высоченные стены из камня, держащие на петлях неподъемные простому человеку ворота, накрыли лодчонку непомерной тенью. Острые иглы терновника, недобро терзающего скалы, неприятно заскрипели вслед беглецу, словно заточенные на долгие годы преступники, бессильно кричащие и охваченные завистью. Тучи над головой сгустились, закрывая пронзительное синее небо, где-то на горизонте бескрайней серой дали уже мелькала гроза, но над остроконечными крышами замка еще светило ослепительное солнце, заставляя пурпурные кристаллы сиять.

Самой яркой из всех казалась верхняя и миниатюрная башенка, принадлежащая спящей матери. Ее блеск пленил, мерцал, будто биение живого сердца, а лучи лились прямо из зала, где лежал саркофаг. Принц лучше всех знал, Тсурия не может знать о том, что происходило на ее землях, но на миг он позволил себе поверить в то, что богиня послала ему свой особенный сигнал. Мимолетное благословение только для ее единственного сына.

Он много отдал бы, чтобы воочию услышать его из родных уст.

— Тсур…

Принц вздрогнул всем телом, показалось, будто голова в его руках шевельнулась. Откинув черные волосы, он в очередной раз убедился, что его отец мертв, но кровь, уже успевшая свернуться на срезе, вдруг потекла вновь. Развернув рану к себе, Тсур присмотрелся к остатку хребта, вместо позвонков внутри черепа показалось нечто иное.

Осторожно коснувшись того, что раньше определенно было костью, принц потянул находку, неуклюже придерживая голову. Пальцы скользнули по свежей крови, ноша едва не выскочила из рук, но спустя всего секунду из среза выскочила искусная рукоять оружия, никогда не виденного Тсуром. Лопнув, словно расколотый стеклянный шар, голова рассыпалась к ногам принца, стекающая с рукояти кровь застыла в удивительно длинное винтовое лезвие зловещего, колющего меча. Невероятно острый кончик рассек край одеяния принца, стоило ему лишь коснуться ткани. Юное сердце затрепетало, лишь представив, какие жуткие раны нанесет это оружие кому-то иному и с какой легкостью войдет в чужую плоть спиралевидный металл.

Багряные разводы засияли в прощальных лучах солнца. От отца ничего не осталось, но его последний дар пришелся по душе Тсуру.