Принц на белом коне

Ничто так не развивает ум, как путешествие.

Эмиль Золя

Я бежала так быстро, как только хватало сил, но блеющие голоса приближались. Такая удобная мягкая тропинка вдоль речки оказалась протоптана копытами вовсе не коз, а козлоногих, и сейчас они загоняли меня, как дичь.

Не торопясь, понимая, что не убегу и можно продлить удовольствие. Серьга Адамса, болтавшаяся в левом ухе, переводила даже примитивные языки, поэтому блеяние и хрюканье имели смысл. Впрочем, прав был Адамс, при создании девайса с горечью заметивший, что понимание между народами мира не добавит. В данном случае понимание добавляло прыти, но козлоногие не отставали, блея:

— Чужа-а-ачка! Не-е-ежный жиро-о-ок! Земля-я-я пре-е-е-едков!

***

Новую Аттику открыли в две тысячи сто девяносто пятом году. Если в самой Аттике сатиры, кентавры, сирены и прочая нечисть обитали только в мифах, то здесь человечество встретилось ними вживую. Ксенобиологи и этнографы, понятное дело, возмущались, что ксеносов крайне некорректно воспринимать мифическими существами. Но людям до того мало было дела, и свежеоткрытая планета стала Новой Аттикой, а инопланетяне получили названия из греческой мифологии. По крайней мере те, что соответствовали, и было таких достаточно.

С точки зрения историков, первобытно-общинный строй на планете сменялся ранним феодализмом со всеми своими прелестями, и Земле, самой не так давно достигшей единения и хоть какой-то социальности, не терпелось нести свет социализма всем, кто не успевал убежать.

Во всяком случае, некоторые государства сочли вполне годными для контакта и начали оный контакт развивать. В горах, где никто не жил из разумных, был создан научный центр, а потом и курорт на побережье, полностью отрезанном горами от мира — прозрачное море сказочной красоты, вечное лето и увлекательные экскурсии в мир непуганых мифических существ.

Не то чтобы я мечтала сюда слетать, но экскурсии на Новую Аттику были популярны, а мне на тот момент было всё равно. Глупейшая, в сущности, история: муж поставил меня в известность, что устал и выгорел, и поэтому ему очень нужно съездить на курорт. Одному: у нас не хватит средств на двоих, это во-первых, а во-вторых, я не люблю путешествовать. Да и с работы меня отпускают неохотно — незаменимый сотрудник, работать некому. Всё было правдой. Относительной, как относительна любая правда. Я к тридцати двум годам выслужилась в управляющего станцией по производству биомассы (в основном улиток). Быстро, обычно на таких должностях в сети сидели люди посолиднее, лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Я, с одной стороны, немножко гордилась, а с другой стороны, понимала, что дело не в моей исключительности. Просто так обстоятельства сложились. Настоящие учёные, увлечённые изысканиями, административной работы сторонились, как чёрт ладана; женщины вроде меня, не имеющие научных интересов (а были и такие), имели зато детей и от работы хотели только зарплату, карьеры чурались. Меня наука не очень интересовала, несмотря на профильное образование, а детей не получалось. Решив по результатам совместной работы, что я вменяема и мешать не буду, те и другие стакнулись и выпихнули меня на должность. Я бодро поволокла административку: отчёты, совещания, ответственность и прочее. С точки зрения вышестоящего начальства, успешно, поэтому вскоре коллеги огорчённо провожали меня на другое место работы, где требовалось наладить процессы. Всё получилось, и меня кинули открывать новую станцию.

Так оно и пошло. Мной начали затыкать дыры, в которых всё по каким-то причинам было плохо, и требовалось решить проблемы и навести порядок. Муж восторгался этим, как мне казалось, чрезмерно, называл в шутку «человеком, который решает проблемы» — апеллируя к известному старому фильму про мафию. Я ж понимала, что, скорее, достаточно глупа для такой нервной и местами расстрельной должности. И сил много, и нет других интересов. Потому что если бы эта должность была нужна умному человеку повзрослее, он бы её занял. Но умные повзрослее предпочитали места потише. Я моталась по стране, выходные брала редко, и в свободный день предпочитала поспать. Вообще, спать стало моим хобби. Платили не то чтобы много, но я не очень понимаю ценность денег. Нет прямой корреляции с работой. Да и занимался деньгами муж. В смысле, забирал зарплату на семейные нужды, и я ничего против не имела — нести ответственность ещё и за семейный бюджет желания большого не было. Кроме того, муж нещадно пресекал мечтательные разговоры о покупках ненужностей вроде гоночного флайера для меня. Потому что у нас есть флайер, а второй, да ещё гоночный — постыдное излишество. Ещё хотелось шубу из генномодифицированного меха. В моде был шёлковый наурус с Сурьи, и биостанции выращивали всё: курточки, шубы, одеяла… мне хотелось. Но было дорого, и муж на такую глупость копить отказался. Я сочла это разумным и продолжила ездить на муниципальном либо рабочем транспорте и ходить в полимерной куртейке.

Собственно, это я всё к чему: с курорта муж благополучно вернулся, посвежевшим и отдохнувшим. Я порадовалась, на том и всё. Но спустя несколько месяцев, так получилось, случайно открыла запароленный файл с голографиями отпускными. Без большого интереса полистала: море, пальмы, закаты… я их и раньше видела. А потом начались не виденные фотки, где муж в обнимку с дамой. И я, в общем, поняла, что ездил он туда не один. Стало понятно, что анекдотичные случаи, вроде вытаявшего имени «Оленька» на лобовом стекле флайера, написанного чьим-то пальцем («А, это я жену друга подвозил, она пошутила»), задержки на работе и тому подобное — это всё кусочки одного пазла. Я не замечала; просто близорука в некоторых отношениях. Да и что там, человек, он ведь не вещь, если ему хочется чего-то — как я могу осуждать… Но был нюанс: мне-то неоднократно говорилось, что муж человек порядочный, и все его друзья порядочные, и все их жёны порядочные. И того же ждут от меня. Это норма. И я, стало быть, с этой нормой жила и её соблюдала, а муж нет.

Я задумалась. И ничего не придумала, но тоскливо было. Брак — это ведь труд, столько сил вложено, и что ж, всё так и разрушить? Двенадцать лет потрачено. Не мудрее ли смолчать? И я не знаю, как это получилось, вроде всё нормально было: как всегда, вечером, когда муж пришёл, подала ужин, с утра честь по чести пришла на работу — и перед совещанием упала рядом с кофеваркой. На глазах у главы «Биотехпроммассы», его заместителя и собравшихся кофейку с утра попить бухгалтеров. Очнулась от похлопываний по щекам и обрызгивания водой. Пока лежала, собираясь с мыслями, заполошно прибежавший фельдшер сунул под нос ватку с нашатырём. Я опрометчиво вдохнула и заколдобилась, поэтому дальнейшее воспринимала заторможенно.

Поводив по телу медсканером, фельдшер заявил, что температуры нет, внутренние органы и мозг в порядке (ну да, вот и медкомиссия последняя, месяца три назад, то же выявила), а случившееся, судя по всему, последствия стресса или переутомления. Меня спросили насчёт стресса, я вяло отовралась, что нормально всё. Более ни о чём не спрашивали. Под обвиняющие причитания замглавы Марины Викторовны: «Вот, Сергей Захарович, не давали девочке отпуска десять лет, это она от переутомления!» — мне тут же был выписан отпуск на сорок три дня, а бухгалтерии велели рассчитать все неотгулянные отпускные и перевести на мой счёт не позже, чем через час. Мне же вызвали служебный транспорт и велели отвезти, куда скажу: хоть домой, хоть на дачу, если есть у меня, хоть в аэропорт. Лучше последнее. И чтобы я отдохнула как следует и возвращалась не выглядящей, как смерть, а бодрой, живой и весёлой. Потому что шефу трупы на работе не нужны. Это я очень понимала — случалось такое в моей практике, и обременить коллег своим трупом ну никак не хотелось. Но и в отпуск (море, пальмы, муж с любовницей — ассоциации не нравились) тоже не хотелось. Да и что мне делать в том отпуске? Однако пока пыталась сформулировать, меня уже паковали во флайер. Сергея Захаровича боялись — и было за что, кстати.

Водитель обеспокоенно взглянул:

— Куда едем, Анна Петровна, домой, или, может, к врачу лучше? — мы знакомы были, не в первый раз вёз.

Нерешительно замерла. Не больно хотелось домой. Пока мялась, пикнул голокомп в наручном браслете. Потягивая время, извинилась и глянула: похоже, сильно я впечатлила начальство и бухгалтерию, потому что часа не прошло, а отпускные начислили, ещё и со всякими надбавками, судя по сумме. Да и десять лет — не так мало. У меня на счету одномоментно никогда столько не было. Наверное, на самую дорогую шубу хватило бы.

И тут как чёрт за язык дёрнул. Попросила отвезти в космопорт.

И чем ближе мы были к космопорту (и дальше от работы и от дома), тем легче и веселее становилось.

Из флайера я выпорхнула, чувствуя себя никакой не Анной Петровной, а вполне себе Анечкой. Голова становилась всё пустее и пустее. Я легко зашла в бюро космического туризма, выслушала профессионально-томный рассказ о прекрасном море Новой Аттики (туда, само собой, путёвка горела, и её продать нужно было, понимаю). Мне было всё равно, я согласилась.

Четыре часа до отлёта провела с толком, прошвырнувшись по магазинам и укупив положенный туристке багаж. Первым делом взяла гравичемодан на верёвочке, и всё складывала туда: роскошный чёрно-зелёный купальник (сто лет не покупала, не нужно было!), босоножки на шпильке и босоножки шлёпанцы; платье из белого льна (загар, буде случится, по набережной вечером выгуливать!), воздушное аметистовое из шёлка (на концерт схожу!); джинсы и кроссовки (экскурсии, по горам, небось, прыгать придётся, комары, опять же!), кучу кофточек (эти почему-то были то с плечами голыми, то с дырой на спине — но я всё брала, что на меня глядело!). Вакханалия продолжилась в магазине нижнего белья, где я зачем-то, кроме практичного хлопкового, накупила и ажурного никчемушного — но ткань так ласкала руки, а мне хотелось радоваться.

Еле всё в чемодан влезло.

В туалете переоделась в джинсы с кроссовками. Деловой костюм и туфли, постояв и подумав, кинула в утилизатор. Оставшийся час провела в кафе на балкончике, попивая латте и с отстранённым весельем отпускника глядя на кипение и беготню в зале космопорта. Уже после объявления рейса вспомнила, что никому ничего не сказала. Отписалась родителям, в позитивном ключе: вот-де, премию дали и путёвка подвернулась, буду через месяц, всё хорошо у меня. Сфотографировалась, улыбаясь, на фоне зала, и отправила. Мужу кинула собщение, что устала, выгорела, уезжаю на месяц на курорт — и тут же отключила комп, как по правилам перевозок и полагалось.

***

Летящая в никуда, никому ничего не должная — ощущения были почти оргиастическими. Освобождение, катарсис… Из зеркала в туалете космического чартера на меня глянула другая женщина. Это почти испугало, но ненадолго. Море было по колено, и на Новой Аттике я вела в высшей степени развратный образ жизни: спала, пока не высплюсь, проводила время на пляже, ходила по ресторанам. Никакой производительной деятельности. В салоне красоты каждый день просила мастера сделать укладку, ни в чём не ограничивая фантазию, и шла на концерт. Шелковистые локоны вместо привычного узла и шёлк платья скользили по телу, вызывая мысли о непристойном.

С удивлением выяснила, что нравлюсь противоположному полу. До того как-то не думала об этом и по сторонам не смотрела, порядочность же. Солнце, море, безделье пробудили тело. Я бы, может, и завела роман с каким скучающим курортником, но… но. Выяснила также, что мужчины-то мне и не нравятся. Сало в глазах, глупые, натужно весёлые заигрывания. И я видела, с какой лёгкостью, получив отказ, они переключались на других. В молодости всего этого не замечала, а сейчас как глаза открылись. Да и замужество — стоило ли сжигать мосты? Если все одинаковы, то старый известный муж лучше нового не пойми кого. И то правда, что всё большую прелесть обретала мысль развестись, завести кота и жить одной, но родители бы расстроились. А уж как бы знакомые удивились, считавшие наш брак эталонным… на них-то было плевать, а вот родителей жалко. Они вместе всю жизнь прожили, и я думала, что со мной будет так же.

Потенциальные любовники вызывали только презрение и тягостные мысли, без них лучше было.

Когда я наконец навалялась на пляже и собралась посетить ознакомительную экскурсию, выяснилось, что из-за каких-то проблем (в турцентре выразились невнятно, а расспрашивать я не стала) массовые экскурсии с экскурсоводами не летают.

Настроившись на прогулку, разворачиваться не хотелось. Помявшись, догадалась:

— А в частном порядке?

Спортивный отвязный вьюнош, алчно взглядывавший на доску для сёрфинга (я понимала, скоро должна была прийти волна), весело сообщил:

— Делов-то! Берёте флайер туристический да летите. Только имейте в виду: на карте выделены зоны, так садиться можно только в зелёной. В жёлтой нежелательно. В красной крайне нежелательно. Если что, все инструкции в голокомпе на флайере. Покатаетесь, посмотрите, — и, спохватившись: — Бумаги не забудьте подписать, что полетели под свою ответственность. Да вы не переживайте, в зелёных зонах тишь и благодать. И красиво очень, в Аттике весна.

***

Я приземлилась в жёлтой зоне, чуть не дотянув до зелёной: сил никаких не было, хотелось в кустики. Сходила, потом заметила совсем рядом дерево, увешанное красивыми плодами. Подошла, закинула голову — красные блестящие шары выглядели тяжёлыми и спелыми, и очень напоминали гранаты. Мне захотелось, и в поисках подходящей палочки я зашла в лес поглубже.

Выскочивший чуть ли не из-под ног сатир (заметила, что маленький, меньше меня на голову, с острыми серыми ушами и короткими, почти зачаточными рожками — и с совершенно свиным рылом!) заблеял так истошно, что я на рефлексах пустилась наутёк, а уж потом подумала, стоило ли это делать. По крикам вокруг поняла, что стоило, и наддала. Плохо, что они гнали меня в сторону от флайера, и надо было постараться сделать круг и попасть к нему. Но пока не получалось. В целом было крайне неприятное ощущение, что поймать могут, но растягивают удовольствие от охоты.

Голоса вдруг стихли, и это было подозрительно. Остановилась, как вкопанная, и прислушалась, стараясь унять шум крови в ушах. В лесу справа хрустнула ветка. Живя в относительно безопасном мире, тем не менее, я прекрасно помнила школьное детство — если гадкие одноклассники переставали загонять напрямую, значит, обходили более коротким путём, двигались наперерез. Вперёд по тропинке бежать вряд ли стоило. Огляделась — за ручьём, сквозь жёлтые свечки цветущих ирисов и редкий ивняк, проглядывало что-то большое. Скала, или, может быть, дом.

Тихо, стараясь не плеснуть, зашла в реку, оказавшуюся, несмотря на жаркий день, холодной и глубокой. Пока бежала — взмокла и мечтала попить, но вода показалась неприветлива, как и весь этот мир. Чёрная, закручивающаяся на поверхности в водовороты и ощутимо сносящая по течению. Ближе к берегу свело ногу, но терпимо, доплыть смогла. Мысль спрятаться в реке, в густых зарослях ирисов, тут же исчезла, после заплыва зуб на зуб не попадал. С той стороны скалу было видно, а здесь ивняк (или что это было, длиннолистное и с пухом на ветках) всё заслонял. Но двигаться было надо, и, припадая на одну ногу, заковыляла наугад, в примерном направлении.

Пока бежала, ничего не чувствовала, а сейчас, ковыляя, поняла, что бок болит, одну ногу сводит, вторую где-то зашибла. Кусты оказались не такими редкими, какими с того берега виделись, ветви хлестали по глазам, клейкий пух с них лез в глаза и облеплял мокрую одежду.

Из кустов вывалилась неожиданно. Протёрла залепленные пухом глаза и увидела большую, одиноко стоящую в цветущем поле скалу (всё-таки не дом!) почти рядом с собой. И, поодаль — козлоногого. Который тут же заподскакивал и торжествующе заблеял, и ему со всех сторон отозвались такие же голоса.

Про несчастные случаи с туристами, нарвавшимися на сатиров, я читала в инструкциях мельком, и выражения там были самые обтекаемые, но даже из них я поняла, что ничего хорошего мне не светит.

До флайера я бы точно добежать не смогла, и до сих пор я от него только удалялась, а скала была рядом. Можно было попытаться засесть повыше и откидаться камнями. И я побежала.

Они почти настигли меня у подножия, но потом почему-то приотстали, и я смогла, забежав повыше, засесть на выступе, защищённом высоким естественным парапетом, найти удобный камень и даже приметить кучу перспективных камушков поблизости, а козлы, то есть сатиры, всё медлили.

Мокрая и хромающая, сжимающая рукой с обломанными при подъёме на скалу ногтями грязный камень, я была готова бороться, но ничего хорошего ни о путешествиях, ни о своих уме и сообразительности не думала.