Принцесса для драконьего генерала. Белая лилия

— Вы настоящая северная красавица, — всплеснула руками моя наставница, леди Берс.

Высокая, полная, она была для меня и матушкой, и строгим учителем одновременно. Её признание, обычно дама была скупа на похвалы, считая, что так можно испортить любую принцессу, дорогого стоило.

Леди Берс украдкой смахнула слезу, глядя на моё отражение в большом напольном зеркале.

Оно и впрямь говорило, что я хороша.

Вся в царственную мать, великую королеву Агнесс.

Так же светлокожа и светлоглаза, так же хорошо двигаюсь в танце, я взяла от нёё грацию движения, что хорошо для принцессы.

Но вот магия моя — цветочная, лёгкая, — оказалась бесполезным приданным. Я не могла рассчитывать на брак с иностранным принцем, и давно тайно радовалась этому.

Сегодня. Сегодня моя судьба переменится к лучшему.

Но об этом я не могла говорить даже с любимой наставницей. Только торопила служанок, чтобы туже стягивали корсет.

Я хотела скорее выйти в свет. Оказаться там, где мне самое место.

И была рада, что мать позволила сшить мне светло-зелёное платье, хотя такой цвет не дозволялся для незамужних, не просватанных дев. Обычно в нём красовались обручённые.

И это тоже давало мне надежду.

А ещё платье выгодно подчёркивала безупречность моей кожи…

Воздух в бальном зале был густым от аромата жасмина, воска и придворных надежд.

Я, принцесса Анна, кружилась в вальсе под чарующие звуки скрипок.

Моя рука покоилась на плече лорда Ричарда, старшего сына герцога Лангрейвского, а его ладонь на моей талии казалась единственной прочной точкой в этом вращающемся мире.

Нас прочили друг другу с детства, потом замолчали, но судьба оказалась милостивее придворных договоров.

Его тёмные, почти чёрные глаза смотрели на меня не с холодным расчётом, а с теплом, от которого таял лёд в моей груди.

Под звуки музыки, скрытые складками моего широкого рукава, его пальцы слегка сжали мои — наш тайный знак, наш безмолвный «я здесь».

— Вы сегодня затмеваете сами звёзды, ваше высочество, — тихо сказал он, делая вид, что поправляет прядь моих тяжёлых, как солнечный лён, волос. Недозволительно интимный жест! — Вы надели такой цвет! Клянусь, моя леди, вы не пожалеете о нашем союзе.

— Это потому что вы смотрите на звёзды через призму любезности, милорд, — громко ответила я, чтобы скрыть смущение.

И добавила тихо, что мои синие глаза, в которые, как все говорят, утопают поэты, улыбаются ему одному.

Но радость, хрупкая, как узор на ледяном окне, треснула, когда мой взгляд упал на неё.

Елизавета. Моя старшая сестра, на год опережавшая меня во всём: в уроках, в почестях, в искусстве ледяных уколов.

Она стояла у колонны, царственная и прекрасная в лунном бархате, что контрастировало с моими нежными тонами.

Её тёмные волосы были короной сами по себе.

Наши взгляды встретились, и в её глазах не было ни капли сестринской нежности. Она привыкла считать себя наследницей отца, пусть и корону унаследует брат Эдуард.

Бесс гордилась своей учёностью и магией — вязкой как туман. Способной уберечь от назойливых глаз и наслать порчу.

Я отвернулась. Сейчас не до неё.

Пусть завидует!

Её-то, говорят, в этом году не просватают за дофина соседней страны. Брачный уговор есть, а жених и его отец медлят.

Вальс закончился.

Ричард, поймав тревогу в моём взгляде, с рыцарской почтительностью отвёл меня к краю зала, к высоким стеклянным дверям, ведущим в сад.

Но уйти нам не удалось.

— Какая трогательная картина, — прозвучал сладкий, как отравленный мёд, голос Елизаветы. Она подошла к нам, едва кивнув Ричарду. — Юная Белая лилия и её преданный рыцарь. Наслаждайтесь этим вальсом, Анна. Скоро тебе, я слышала от отца, придётся танцевать на раскалённых углях.

Моё сердце замерло. Ричард напрягся рядом.

— Что ты хочешь сказать, Бесс? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Конечно, она не ответила, змеюка!

Лишь улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки.

Сестра посмотрела куда-то поверх моей головы, на что-то или на кого-то в толпе, и её улыбка стала ещё таинственнее.

— Просто старинная поговорка, сестра. Каждая принцесса должна пройти своё испытание. Твоё, видимо, будет… жарким. Я бы даже сказала, — тут она как бы в шутку, наклонилась к моему уху, — пылающим.

И, бросив этот тёмный намёк, словно камень в гладь пруда, она растворилась в толпе придворных, оставив после себя холод и недоумение.

Как обычно. Бесится, что я выйду замуж первой.

Я инстинктивно поймала взгляд того, кто всегда был моей опорой, чьим отражением меня называли — моей матери, королевы.

Она стояла на возвышении рядом с троном, прекрасная и недоступная, как изваяние из мрамора.

Наша общая белизна волос и голубизна глаз всегда были молчаливым союзом против темноволосой царственности Елизаветы и отца.

Мать никогда ни словом, ни делом не давала понять, что я её любимица, но я это чувствовала.

В первый раз — когда умирала в детстве от огненной лихорадки.

А теперь я смотрела на неё, ища в её глазах успокоения, объяснения, предупреждения.

Но её взгляд, обычно такой ласковый ко мне, встретился с моим на мгновение — и она отвела глаза в сторону.

Быстро, почти по-птичьи.

Будто я была не её дочерью, а чужим, неудобным посланием. Будто её выдержка впервые изменила ей, не рождённой от королевских родителей.

В ушах зазвенела тишина, заглушая гул бала.

Ладонь Ричарда легла на мою руку, уже не тайно, а открыто, защищая.

— Анна? Что случилось? О чём это она?

Я покачала головой, не в силах вымолвить слова.

Холодный страх, острый и незнакомый, сжимал горло. «Белая лилия» — прозвище, которым я всегда гордилась, вдруг стало звучать как приговор.

Лилия слишком нежна, чтобы вынести жар углей. Она может лишь обжечься и увянуть.

И глядя на отведённые глаза матери и ощущая на себе тяжёлый, полный неведомой угрозы взгляд сестры со стороны зала, я поняла: этот бал, эта любовь, это лёгкое счастье — всего лишь тонкий лёд на тёмной воде придворных интриг.

И лёд этот трещит под моими ногами.

Я будто стою на мартовском озере, скованном ледяной шубой, и слышу далёкий, пока ещё далёкий треск. Шёпот неотвратимой беды, возвещающий, что мне не сбежать.

Не успею. Потону.

И холодная вода сомкнётся над моей беспечной главой.

Я стояла, всё ещё цепляясь за руку Ричарда, пытаясь прогнать ледяной ужас, поселившийся у меня в груди.

И в этот момент гул голосов стих, сменившись торжественными фанфарами.

Король, мой отец, всё ещё моложавый, с блеском победителя в глазах, поднялся с трона.

Его мощная фигура в тёмно-бордовом камзоле, усыпанном чёрными алмазами, казалась воплощением непоколебимой власти.

— Дорогие гости, лорды и леди! — его голос, привыкший командовать полками, без труда заполнил собой весь зал. — Сегодняшний бал — не просто праздник. Он знаменует новую эру для нашего королевства. Эру мира и процветания!

Я словно по давней выученной традиции выпрямила спину, принцессам положено держаться с достоинством.

Ричард выпустил мою руку, но его плечо оставалось надёжной опорой рядом. Я видела, как мать замерла, ее пальцы сжали подлокотник трона так, что костяшки побелели.

Как брат-наследник трона изогнул красивый рот, как всегда делал, когда то, что происходило, ему не нравилось, но приходилось терпеть.

— Веками горные кланы драконов были нашими соперниками, — продолжал отец, и в зале воцарилась абсолютная тишина. Король поднялся на ноги. — Но сила — в единстве. И сегодня, в знак вечного союза и прекращения всех распрей, я рад приветствовать среди нас почётную делегацию наших бывших соперников, а ныне — будущих союзников! За вечный мир!

Широкие двери в конце зала распахнулись. И вошли они.

Не люди.

Вернее, не совсем люди.

Трое мужчин в доспехах, отливавших, как чешуя, тёмным золотом и багрянцем.

Воздух вокруг них колыхался от жары, будто от распахнутой печи.

От них веяло мощью, древней и дикой.

И запахом… запахом дыма, серы и горячего камня.

Впереди шёл самый старший, с лицом, изборождённым шрамами, что походили на следы когтей.

Ему могло быть тысяча земных лет или семьдесят, что не меняло его сути.

А чуть позади — мужчина с виду за сорок, в самом расцвете своей мощи. Он был как минимум вдвое старше меня. И как максимум вдвое горделивее.

У него были короткие волосы цвета воронова крыла и глаза…

Боги, его глаза.

Они светились приглушённым золотым огнём, как тлеющие угли.

Его взгляд скользнул по залу, оценивающий, холодный, и на мгновение остановился на мне.

Я почувствовала, как по коже пробежал не жар, а ледяной озноб.

Это был взгляд на вещь. На диковинку. На трофей.

Я не могла смотреть и не смотреть тоже не могла. Трепетала, будто сейчас придёт мой смертный час.

Достало сил отвести взгляд только тогда, когда король снова заговорил.

Отец улыбался своей победоносной, государственной улыбкой.

— В честь этого союза будет скреплён величайшими из уз, — провозгласил он, и его слова падали, как молоты, разбивая мой хрупкий мир вдребезги. — Я, король Родрик Второй, отдаю свою младшую дочь, принцессу Анну, «Белую Лилию» королевства, в жены старшему сыну и наследнику вождя клана Огнекрылых, лорду Каэлину!

В зале взорвался гул — изумление, восторг, шёпот.

Но для меня все звуки слились в оглушительный звон.

Земля ушла из-под ног.

Я не чувствовала паркета под туфлями, не чувствовала собственного тела.

Нет. Нет. Нет!

Это не могло быть правдой.

Это какой-то кошмар, которым пугала в детстве строгая нянька, когда я не могла заснуть.

Сейчас я проснусь в своей постели, и леди Берс будет будить меня к уроку этикета, а Ричард… Ричард…

Я обернулась к нему, ища поддержки.

Он вызовет дракона на дуэль и убьёт его. Или погибнет за мою честь! А я умру на месте от горя.

Его лицо было пепельно-белым, хуже, чем у меня.

В его тёмных глазах бушевала буря — неверие, ярость, беспомощность.

Рука Ричарда сжалась в кулак, и я видела, как дрожат его пальцы.

Он сделал шаг вперёд, инстинктивно, рывком, будто хотел броситься ко мне, заслонить меня собой.

Но его собственный отец, герцог Лангрейвский, железной хваткой впился ему в локоть, удерживая на месте.

Шёпот отца Ричарда был тихим, но безжалостным, как удар кинжалом: «Не смей. Ради неё. Ради всех нас. Ты всех погубишь».

Я отшатнулась от них, от этого предательства молчанием.

Мой взгляд, дикий, умоляющий, полетел к матери. Мама! Скажи что-нибудь! Останови это!

Но королева Агнесс не смотрела на меня.

Она глядела прямо перед собой, на своего супруга-короля.

Её прекрасное, бесстрастное лицо было маской.

Только тончайшая трещинка в уголке её плотно сжатых губ выдавала нечеловеческое усилие.

Она знала о сегодняшнем событии.

Она знала!

И позволила мне надеть это зелёное платье… Позволила надеяться… Знала, что сегодня я буду просватана.

А затем мой взгляд наткнулся на Елизавету.

Она стояла чуть в стороне, и на её лице играла едва уловимая, торжествующая улыбка.

Не злобная, а… понимающая. Словно она наблюдала, как муха бьётся в паутине, которую давно заметила. И спасти которую всё равно бы не смогла, даже если бы захотела.

Долг принцессы — выйти замуж во славу королевства и своего короля-отца. Мы обе знали это с колыбели.

Её слова эхом отозвались в моём оцепеневшем сознании: «танцевать на раскалённых углях… пылающим».

Она не завидовала моему браку с Ричардом. Она знала, что его не будет. Все вокруг знали это.

— Принцесса Анна, — голос отца прозвучал для меня приказом, срывающим с места. — Подойди и приветствуй своего суженого.

Ноги двигались сами, словно из дерева и льда.

Каждый шаг отдавался гулом в висках.

Я прошла через зал, расступавшийся передо мной, под взглядами, полными жалости, любопытства, расчёта.

Я подошла к возвышению, к отцу, к этим… драконьим людям.

Жар от них был почти физическим ударом.

Он обжигал лицо, заставлял слезиться глаза.

Мой легкий, цветочный дар, способный оживить увядший бутон, съёжился и замер внутри, беспомощный перед этой первобытной силой огня.

Лорд Каэлин смотрел на меня сверху вниз.

Его золото-огненные глаза медленно обошли меня с головы до ног, оценивая.

В них не было ни капли тепла, лишь холодный интерес и неудовлетворение от приобретения. Он посмел проявить неудовольствие.

— «Белая Лилия», — произнёс он, будто сказал что-то смешное.

Его голос был низким, с лёгким шипящим призвуком, словно в горле тлел уголёк.

— Хрупкий цветок для наших скал. Но… он приживётся. Будем надеяться, ваше величество.

Он протянул руку.

Не для поцелуя.

Чтобы я положила свою в его ладонь. Властный, не допускающий возражений жест.

И в этот миг я окончательно поняла: лёд под ногами не просто треснул.

Он разошёлся, и я уже падаю в чёрную, ледяную пучину.

Моё лёгкое счастье, моя любовь, моя жизнь как принцессы королевства — всё это осталось там, на обманчиво твёрдой поверхности.

А впереди — только жар чужих гор, холод чужих глаз и участь белой лилии, обречённой увянуть на раскалённых камнях драконьего логова.

Моя рука коснулась его ладони.

Я не могла медлить, чтобы не опозорить отца, пёкшегося о благополучии страны. Желавшего прослыть в грядущих веках Миротворцем, которому удалось то, чего не добились предшественники.

И всё же медлила. Помимо воли, помимо голоса разума.

А когда протянула ладонь, когда наши пальцы соприкоснулись…

Это было не прикосновение.

Это был ожог.

Не огненный, а леденящий, пронизывающий до самых костей ужасом.

От той первобытной, чуждой силы, что исходила от него, сжалось сердце.

Воздух перехватило.

В глазах потемнело, и последнее, что я услышала, прежде чем мир провалился в бездну, — это презрительное, шипящее дыхание где-то над головой и далёкий, испуганный возглас леди Берс.