Принцип отражения

Мама так и не пришла домой — осталась ночевать или на работе, или в капсульном отеле рядом. Более того, мама скорее всего знала, что этой ночью она не успеет.

Сора обнаружила это в шесть утра — по тишине. Не по запаху кофе, не по звуку телевизора, а именно по тишине: той особой, в которой слышно, как в трубах булькает вода и где-то за дверью падает начавший в очередной раз бегать сосед. Тишина пустой квартиры звучит иначе, чем тишина спящего человека. Сора умела ощущать их различие ещё с того возраста, когда даже не смогла бы объяснить, чем именно они отличаются.

Тапочки у порога были составлены аккуратно. Именно так — не сдвинуты небрежно, не брошены. Аккуратно. Мама всегда так делала, когда уходила надолго: как будто порядок у порога мог компенсировать её отлучки.

Сора поставила чайник, съела тост, надела форму — мужской вариант, брюки, пиджак, правда лоферы надевала женские, да и вообще комплект женской формы у неё тоже был, и надевала она форму по настроению, ну и по погоде. В школе Ёру это никого не удивляло. Заколки-звёздочки в волосах, боковая косичка с ещё одной заколкой — за парня её точно никто бы не принял.

Она вышла из дома без четверти семь и, как всегда, заперла дверь на два оборота.

«Важно делать всё как следует сразу, ведь подстраховать тебя, пока я на работе, будет некому», — пробормотала она про себя слова мамы.

***

Внутри её шкафчика с самого утра было уже четыре письма.

Два в конвертах, одно сложенное вчетверо, одно с нарисованным сердечком в углу. Сора вынула их все разом, разорвала на несколько частей и опустила в урну у раздевалки, не читая. Она делала так каждый раз. Не из жестокости — просто незачем читать то, что всё равно ничем не кончится. Ей не нужны были люди, которые влюблялись в образ: в то, как она идёт по коридору, в то, как отказывает — прямо, без извинений, глядя в глаза. Это была не она. Это был её внешний образ. Разница, которую почти никто из них никак не мог понять.

— Хаякава-сан! — Хината догнала её уже в коридоре, едва поспевая. — Ты возвращалась вчера в школу вечером? Мне сказали, что тебя видели у старого корпуса, около семи, но ты же уехала домой в пять — я сама видела, как ты садилась в автобус…

— Не возвращалась, — прямо отрезала Сора, не желая вникать в какую-то непонятную чушь.

— Но это очень странно! Уже несколько человек мне говорили, что там точно была ты. Описали твои заколки, косичку, школьную форму с юбкой…

— В семь я была дома. И вчера в школе я, как и сегодня, была в мужской форме.

— Точно, — вспомнила Хината. — Но как тогда?..

— Хината-сан.

Девочка замолчала.

— Те, кто там видел «меня», ошиблись. Это точно была не я.

Сора свернула в коридор и не оглянулась. Мысль о том, что люди видели кого-то очень сильно на неё похожего, она аккуратно убрала подальше — туда, куда убирала в свой личный отстойник ненужных мыслей, где к данному моменту накопилось уже много всего.

***

Потом к ней подошёл Мацумото.

Высокий, в очках, из параллельного — Сора видела его от силы раз в неделю. Подошёл на перемене между третьим и четвёртым уроком, поклонился:

— Хаякава-сан. Хотел поблагодарить за вчерашнее. Вы объяснили всё очень чётко. Я понял. Больше не буду беспокоить.

Сора смотрела на него.

— За вчерашнее, — повторила она.

— Да. — Он уже разворачивался уходить, но добавил, не оборачиваясь: — Я всё понял ещё когда вы убрали руку назад. Левую. Я сразу понял, что разговор окончен.

Он ушёл.

Сора осталась стоять посреди коридора.

Левую руку она убирала назад всегда — когда разговор мог кончиться плохо. Не поза, не жест, не что-то, что можно было заметить и запомнить как привычку. Это был её жест готовности к бою, чтобы удар был сильнее, чтобы быть готовой. Просто чтобы было откуда начать, если понадобится.

Вчера вечером она была дома. Училась. Готовилась к экзаменам, немного поглядывала на телевизор. Разогревала рис. Слушала, как за стеной у соседей работает телевизор.

Кто-то вместо неё... что? Отклонил признание — причём достаточно вежливо и достаточно жёстко. И этот кто-то знал про её привычку отводить назад левую руку. Несмотря на то что большинство народу в школе вряд ли знали, что она левша.

***

Следующую неделю после разговора с Мацумото случаи упоминания несуществующего общения с ней посыпались один за другим — или она просто начала их замечать, раньше не замечала, что тоже не исключено.

Учительница на биологии задержала её после урока и поблагодарила за то, что та помогла первокурснице найти кабинет в четверг. В четверг Сора весь день просидела в библиотеке с контрольной по физике — в крыло первокурсников она не заходила вообще.

Накагава из волейбольной команды сказал в раздевалке, небрежно, ни к кому особо не обращаясь: «Хаякава умеет разговаривать, когда хочет. После уроков у спортзала — нормально так объяснила ситуацию, без лишнего». Сора не была после уроков у спортзала. У неё была клубная деятельность после уроков, и сразу после этого она пошла домой. Спортзал был ни разу не по дороге, да и не говорила она ни с кем.

Но что было странно, так это то, что все «её — не её» разговоры не приносили ей никакого вреда. Никаких последствий, которые пришлось бы разгребать. Наоборот: первокурсница смотрела на неё в коридоре с тихой благодарностью, Накагава кивал как знакомой, Мацумото больше не писал писем. Кто-то ходил кругами вокруг неё и аккуратно, методично делал её жизнь чуть более приятной.

Сора попробовала разобраться.

Она умела это делать — раскладывать по полочкам, без лишнего. Совпадение. Ошибка восприятия. Мистификация. Каждый вариант она проверяла и вычеркивала. Оставался один, который не получалось вычеркнуть: существовал кто-то, кто знал её так, как не знает никто.

Это было непонятно. Непонятное — опасное. Сора давно усвоила это правило. Но опасного не было. Это было непонятно и немного страшно.

***

Дома она начала замечать другое.

Не сразу. Сначала это были мелочи, на которые не обращаешь внимания, пока не начинаешь обращать.

Стакан на кухне стоял не там, где она его оставила. Не так чтоб упасть, а наоборот, подальше от края. Поставлен ровно, аккуратно, просто не на том месте, где помнила его Сора. Сора решила, что сама переставила и не запомнила.

Потом она нашла на подоконнике в своей комнате учебник, который точно помнила убранным в рюкзак. Открытый на странице, которую она ещё не читала.

Потом — и вот это было хуже всего — она вернулась из школы и почувствовала запах. Едва уловимый, почти никакой. Не мамины духи, не её собственный шампунь. Просто кто-то был в квартире. Недавно. Воздух был чуть другим — как бывает, когда в комнате только что стоял ещё один человек.

Сора обошла всю квартиру. Заглянула в каждую комнату, в каждый шкаф — методично, без спешки. Никого. Окна закрыты. Замок не тронут.

Она поставила чайник и убедила себя, что у неё просто богатое воображение. Это была неправда — воображение у неё было вполне среднее, — но это успокаивало.

***

Часто во время уроков физкультуры Сора подходила к умывальнику рядом со спортплощадкой, над которым было зеркало.

Сора мыла руки после третьего урока, когда краем глаза поймала несовпадение. Не движение — именно несовпадение: что-то в отражении было не так, как должно быть. Она подняла взгляд.

В зеркале было двое.

Она — и рядом парень в спортивной форме. Её рост, её скулы, та же привычка держать плечи чуть развёрнуто. Он что-то говорил. Та Сора, в зеркале, смеялась — хотя сама Сора стояла с прямым лицом и смотрела на них обоих и не понимала, что именно она сейчас видит и надо ли ей это понимать.

Потом парень повернул голову.

Посмотрел прямо на неё.

Не на отражение. На неё — туда, где она стояла, по эту сторону стекла.

К умывальнику подошли ещё две девочки из другого класса, у которого тоже была физкультура, громко разговаривая о чём-то своём, — и зеркало стало просто зеркалом. Они прошли мимо, и Сора увидела только себя. Умывальники. Солнечные зайчики. Она одна.

Она вытерла руки. Вышла. До конца дня старалась не смотреть в зеркала — не потому что боялась, а потому что не была готова к тому, что там снова что-то окажется. Или не окажется. Оба варианта были одинаково неудобны.

Желание смотреть в это зеркало или другие у неё отпало напрочь.

***

Подслушивать Сора не имела привычки, но голос этого странного парня, который несколько раз спускался на верёвке в столовую, был слишком громким и слишком в точку, чтобы его не слышать.

— ...нет, это не мистика и не случайность, — говорил голос внутри — ровный, немного утомлённый, как у человека, которому приходится объяснять одно и то же не в первый раз. — Это принцип отражения. Вредный фактор, обращённый в полезный результат. Классика.

Сора замедлила шаг.

— То есть, — продолжал голос, — из-за того, что человек с детства был предоставлен сам себе, он выстроил такую систему самозащиты, которую не выстроил бы иначе. Никак. Потому что не было бы необходимости. Одиночество как исходный материал — и из него получается абсолютная самодостаточность. Вредный фактор стал конструктивным элементом. Это и есть принцип отражения.

Пауза. Кто-то что-то спросил — тихо, Сора не разобрала.

— Нет, я не говорю, что это хорошо, — терпеливо ответил голос. — И не говорю, что это плохо. Я объясняю, как это работает. Это разные вещи. Например, если бы у неё был человек, на которого можно было полностью положиться, она выросла бы другой. Мягче, вероятно. Доверчивее. Зависимее от чужого присутствия. Не факт, что хуже — просто другой. Но именно та степень закрытости, которая сейчас выглядит как недостаток, и есть то, что позволяет ей не разрушаться, когда рядом никого нет. А это, — ещё одна пауза, короткая, — случается у неё довольно часто.

Сора стояла у стены и смотрела в пол.

— Принцип отражения не обещает, что будет легче, — добавил голос, уже тише. — Он только объясняет, почему то, что казалось недостатком, может быть и преимуществом.

Внутри зашуршали — кто-то вставал, собирал вещи. Сора отошла от двери раньше, чем её заметили.

Она шла по коридору и думала: будь у неё брат — настоящий, живой, из этого мира — она бы, наверное, никогда не научилась закрывать дверь на два оборота. Не в смысле замка. В смысле всего остального. Не научилась бы есть стоя над раковиной и не замечать, что это одиноко. Не научилась бы убирать ненужные мысли в отстойник и идти дальше. Была бы мягче. Зависимее. Может, счастливее — она не знала.

***

Дома зеркало было одно — большое, в прихожей, напротив двери. Не смотреть в него не получалось.

Мама опять не пришла. Сообщение в обед: «задержусь, еда в холодильнике». Сора приняла душ, переоделась в старую полосатую пижаму — купленную потому что дешевле, а не потому что нравилась — и вышла из ванной.

Бросила взгляд в сторону прихожей и остановилась.

В зеркале была она. Та же поза, те же распущенные волосы, то же усталое выражение. Но пижама была розовая — та самая, которую она видела в магазине в начале года. Мягкая, с мелким рисунком, та, которую она долго держала в руках, потом отложила обратно. Решила: не подойдёт. Подумала мельком — «жаль, не с кем посоветоваться», имея в виду: жаль, некому меня уговорить её купить, — и забыла. Это была секундная мысль, не более того. Она умела не додумывать такие мысли.

Рядом с той Сорой из зеркала, той, что в некупленной ею розовой пижаме, стоял парень. Тот же, что у умывальника. Теперь не в спортивной форме — а тоже в пижаме, только синей, а не розовой, хоть и с похожим рисунком. Что-то говорил. Та Сора смеялась — по-настоящему, не вежливо, не аккуратно, а так, как смеются, когда не думают о том, как выглядят.

Сора не помнила, когда последний раз смеялась так.

Живые были оба. Не отражение, не картинка — там, за стеклом, в каком-то другом где-то, шла своя жизнь. Тёплая, судя по всему. Сора смотрела на них и думала совершенно спокойно, почти отстранённо: «это невозможно». Мысль была правильная и совершенно бесполезная.

Парень повернул голову.

Посмотрел на неё. Не на отражение — на неё, туда, где она стояла.

Сора не моргнула.

Он тоже.

Потом пропало. Прихожая. Она в полосатой пижаме. Одна. И тишина — та самая, пустая, в которой слышно все бытовые звуки.

Сора ещё немного постояла и пошла греть рис. Ела сидя напротив телевизора, рядом с парой игровых приставок, и думала о том, что завтра надо сдать физику, и что хлеб кончился, и что розовая пижама была бы теплее.

Ночью она дважды просыпалась.

Оба раза — от ощущения, что в соседней комнате кто-то есть. Оба раза садилась, смотрела в темноту, слушала. Ничего. Тишина. Она снова ложилась и лежала с открытыми глазами, пока не засыпала.

Утром на кухонном столе стакан снова стоял не на своём месте, а чуть дальше от края стола.

Сора посмотрела на него, поставила в шкаф и пошла собираться в школу.

***

Разговор с мамой вышел почти случайно.

Та позвонила в пятницу вечером — не пришла, позвонила, и это была существенная разница, которую Сора давно перестала отмечать вслух. Спрашивала про оценки, про деньги на расходы, про самочувствие. Сора отвечала коротко, ждала, пока разговор закончится.

— Мам, — сказала она вдруг. — Прости за глупый вопрос, но у меня не было брата-близнеца?

Долгая пауза. Не растерянная — та, в которой человек решает, как именно сказать то, что уже давно решил сказать.

— Вас было двое, — сказала мама наконец. — Мальчик и девочка. Мальчик не выжил. Умер сразу после рождения.

Мама немного всхлипнула. Сора пыталась осознать этот факт и думала, что знает, как бы выглядел этот мальчик, если бы он выжил.

— Ты никогда не говорила.

— Не знала как. — Короткое молчание. — Акушерка говорила, что ты была на него очень похожа.

Сора помялась, но всё же решилась на следующий вопрос:

— Мама, а у него... было имя?

Мама ещё раз всхлипнула:

— Досей. Я хотела назвать его Досей.

Больше к этому не возвращались. Мама перешла обратно к проездному, Сора ответила, что хватает, и они попрощались.

Сора убрала телефон и ещё долго сидела у окна. Дождь шёл и шёл, монотонно, без остановки. Она думала о том, что где-то существует человек, который знает про левую руку. Который ходит по её школе и говорит её голосом, и делает всё правильно — может, даже правильнее, чем она сама. Который смеётся в зеркале так, как она не смеётся нигде.

Она думала: интересно, сколько он знает? И вообще, знает ли именно о ней?

***

Продолжалось это не так долго и закончилось тридцать первого октября, когда Сора пришла домой и по своей воле остановилась в прихожей напротив зеркала.

Большое зеркало напротив двери. Она в нём — форма, расстёгнутый ворот, волосы выбились из косички за день. Обычная. Привычная.

Она ждала. Просто стояла и ждала — и это само по себе было странно, потому что время, когда она ждала кого-то дома в последний раз, было так давно, что она сама уже этого не помнила.

И с тех пор она не ждала никогда и никого — это было правилом, одним из немногих, которым она следовала без исключений. Но сейчас стояла и ждала, и чувствовала, что кто-то тоже ждёт — по ту сторону чего-то, что она не умела назвать.

В зеркале рядом с ней появились двое. Одна в школьной форме — в женской школьной форме, с её заколками-звёздочками. И он, видимо её не существовавший в этом мире брат, почему-то в тёмно-синем платье. Оба смотрели на неё — не в зеркало, не сквозь стекло, а прямо на неё, как смотрят на человека, которого наконец нашли.

Парень чуть качнул головой. Та Сора — в форме, тёплая, смеявшаяся — смотрела серьёзно. Как смотрят, когда хотят, чтобы поняли что-то важное, но не знают как объяснить.

Сора усмехнулась. Ну хоть в каком-то мире она не одна, и кто-то любит просто за то, что есть. Сора моргнула — и всё исчезло.

Сора прошла вперёд, в гостиную, и на подходе к дому послышались шаги. Она не обернулась. Ждала и думала: сейчас войдут они — через дверь, невозможным образом, и тогда она наконец поймёт, что именно всё это время происходило.

Щёлкнул замок.

В дверях стояла мама — с пакетом, из которого торчал кулёк с чем-то праздничным. Немного запыхавшаяся. С тем виноватым выражением, которое Сора знала наизусть: человек, который знает, что опаздывает, что уже почти окончательно опоздал, но всё-таки пришёл.

— С днём рождения. Торт со смородиной. Ты же любишь.

Сора посмотрела на неё. Потом оглянулась на зеркало.

В зеркале была она — не одна, но с мамой. Ей стало очень стыдно, что она так завидовала той Соре из зеркала, той, что умела улыбаться и радоваться сильнее неё самой. Пусть у той Соры был брат, у неё тоже был человек, который любит её просто за то, что она есть.

— Спасибо, — сказала Сора. — Спасибо, мама. Я тоже тебя люблю.

И обняла маму, несмотря на все мамины причитания и возмущения, что Сора может помять и испортить торт.