Принципы иного измерения

Я, Арсений Давидович, штурман сухогруза "Волга-7", уже двадцать лет хожу в море. За это время видел и штормы, и штили, и северное сияние, и огни Святого Эльма. Думал, что знаю океан как свои пять пальцев. Оказалось, я не знал ничего.

Это случилось в ночь на семнадцатое марта, когда мы шли через Атлантику, возвращаясь из порта Роттердам в Санкт-Петербург. Погода была идеальной — ясное небо, лёгкий попутный ветер, спокойное море. На вахте стоял я и матрос Семён, парень молодой, но уже опытный. Всё было как обычно.

Первое, что меня насторожило — это компас. Стрелка начала дрожать, потом медленно вращаться, не останавливаясь ни на одном направлении.

Сначала я подумал о магнитной аномалии. За двадцать лет в море я видел такое — рядом с залежами магнитных руд, в определённых районах океана, где дно богато железом.

Но мы были в открытом океане, в районе, где я ходил десятки раз. Здесь не было никаких магнитных аномалий. Я знал эти воды. Я знал карты. Я знал, где может сбиться компас, а где — нет.

Я постучал по стеклу, проверил — прибор был исправен. Но стрелка продолжала описывать круги, не останавливаясь, не колеблясь, не пытаясь найти север. Она просто вращалась, равномерно, как будто это было её естественное состояние.

— Семён, — крикнул я, — иди сюда, посмотри на это.

Он подошёл, посмотрел и побледнел.

— Магнитная аномалия? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Мы в открытом океане. Здесь нет залежей руды. И даже если бы были — компас бы просто отклонялся, а не вращался так. Это... это что-то другое.

Мы оба знали: компас не может так себя вести. Это физически невозможно. Магнитное поле Земли не работает так. Даже в самых сильных аномалиях стрелка находит новое равновесие, а не крутится бесконечно.

Я бросился к навигационному компьютеру. GPS показывал координаты, но они менялись каждую секунду — мы якобы были то в Индийском океане, то у берегов Антарктиды, то вообще в небе над Европой.

Спутниковая навигация глючила, выдавая невозможные данные. Я переключился на ГЛОНАСС — та же история. Система AIS показывала, что мы находимся одновременно в нескольких местах.

— Семён, проверь резервный GPS, — приказал я.

Он кивнул и побежал. Через минуту вернулся бледный:

— Там то же самое. И спутниковый телефон не работает — сигнал есть, но координаты бредовые.

Я посмотрел на экран радара. Экран был чистым — ни помех от волн, ни отражений от других судов, ни береговых объектов.

В открытом океане это само по себе странно — обычно радар показывает хотя бы помехи от волнения или эхо от других кораблей в радиусе действия. Но здесь была полная пустота, как будто мы плыли в абсолютном вакууме.

— Все системы навигации сломались одновременно, — пробормотал я, глядя на экраны. — Магнитный компас, GPS, ГЛОНАСС, радар... Это не может быть совпадением. Это не сбой оборудования.

Я не знал, что это было. Но я знал одно: мы слепы. Мы не знаем, где находимся. Мы не знаем, куда плывём. Мы можем на полном ходу выскочить на мель или столкнуться с другим судном, и даже не поймём, откуда пришла опасность. В открытом океане это ещё терпимо, но если мы уже близко к берегу...

Я посмотрел на часы. Мы должны были быть примерно в середине Атлантики, но без навигации я не мог быть уверен. Мы могли быть где угодно. И это означало, что мы могли плыть прямо в беду, даже не подозревая об этом.

Потом началось с небом. Я поднял голову и замер. Звёзды... они смещались. Не двигались по небу, как планеты или спутники — они просто меняли своё положение относительно друг друга. Созвездия, которые я знал с детства, искажались, звёзды разъезжались в стороны, сближались, образовывали новые узоры.

Сначала я подумал, что это оптический обман — может, атмосфера играет, или я просто устал. Но когда я посмотрел на Большую Медведицу, которую видел тысячи раз, и увидел, как её звёзды расходятся, образуя нечто совершенно другое, я понял: это не обман зрения.

— Арсений Давидович, — прошептал Семён, — звёзды... они двигаются?

— Нет, — ответил я, не отрывая взгляда от неба. — Звёзды не двигаются. Но что-то искажает пространство между нами и ими. Как будто... как будто само пространство изгибается, и мы видим звёзды не там, где они есть на самом деле.

Я не был астрофизиком, но я знал основы. Гравитационные линзы, искривление пространства-времени — я слышал об этом. Но то, что происходило сейчас, было в миллионы раз сильнее. Пространство вокруг нас буквально пульсировало, искажалось, и мы видели небо таким, каким оно быть не должно.

А потом я посмотрел вниз, на воду вокруг корабля, и понял, что безумие не ограничилось небом.

Вода начала светиться. Сначала слабо, едва заметное голубоватое свечение у бортов. Потом ярче, ярче, пока вся поверхность океана вокруг нас не загорелась фосфоресцирующим светом. Но это было не обычное свечение планктона — это было что-то другое.

Свет пульсировал, переливался, образовывал странные геометрические узоры, которые не имели никакого смысла, но при этом выглядели так, словно чья-то невидимая рука чертила их на поверхности воды.

Вода начала подниматься. Не волнами — волны подчиняются ветру и течениям. Это было иначе. Вода поднималась вертикальными столбами, застывала в воздухе, образовывала арки и мосты, которые не падали, не обрушивались, а просто висели в пространстве, нарушая все законы гравитации.

Я схватил рацию, попытался связаться с капитаном. Но в наушниках был только шум — не обычные радиопомехи, а вязкий, тяжёлый шорох, от которого по спине побежали мурашки. В этом шуме что-то шептало — не слова, не фразы, а намёки на речь, обрывки интонаций, которые мозг отчаянно пытался сложить во что-то знакомое и каждый раз терпел поражение.

Это было похоже на дыхание огромного существа, которое стоит вплотную к тебе, но ты его не видишь. На чужой шёпот прямо в ухо, от которого немеет кожа. Звуки, которые не были ни человеческой речью, ни техникой. Что-то живое, но не живое. Что-то, что пыталось говорить, но говорило на языке, которого не существует.

Капитан выбежал на палубу в одном нижнем белье, за ним — остальная команда. Все стояли и смотрели на то, что происходило вокруг. Никто не кричал, не паниковал. Мы просто не могли поверить в то, что видели.

Свечение воды начало меняться. Не так, как это бывает при рассвете или закате, не плавный переход от синего к золотистому. Цвет словно уходил из неё, вытекал, а на его месте появлялось нечто, что мой мозг отказывался признавать цветом. Это было как пытаться объяснить слепому, что такое синий — слова есть, а смысла нет.

Я смотрел на воду и понимал: то, что я вижу, не укладывается ни в один знакомый мне оттенок. Глаза фиксировали картинку, но сознание спотыкалось, не находя для неё названия. Это было не отсутствие цвета и не его избыток — скорее, ощущение, что я смотрю на мир, который придумал кто-то другой и никогда не показывал людям.

А потом я почувствовал это. Не увидел, не услышал — почувствовал. Сначала это было лёгким, едва заметным давлением где-то в глубине груди, как перед надвигающейся грозой, когда воздух становится тяжёлым. Потом это чувство расползлось по всему телу — кожа пошла мурашками, желудок неприятно сжался, ладони вспотели.

Я оглянулся по сторонам, резко, дёргано, словно ожидая увидеть рядом с собой кого-то, кто стоит вплотную и смотрит прямо в спину.

Присутствие. Что-то огромное, необъятное, что смотрело на нас. Не враждебно, не дружелюбно — просто смотрело. Как человек смотрит на муравейник, не понимая и не пытаясь понять, что там происходит, просто наблюдая.

Это присутствие было везде — в воде, в воздухе, в небе, в самой ткани реальности. Оно было холодным, безразличным, чуждым. И оно было живым. От этого осознания внутри стало мерзко, как будто кто-то залез в голову грязными руками и перетряхнул всё, что там было.

— Что это? — спросил капитан, и голос его дрожал.

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Что я мог сказать? Что компас не работает? Что звёзды сместились? Что вода светится? Это звучало бы как бред сумасшедшего.

— Не знаю, — выдавил я наконец. — Ничего из этого не должно быть возможным.

Капитан кивнул, но я видел в его глазах то же самое, что чувствовал сам: мы больше не понимали, где находимся и что происходит. Все наши знания, весь опыт — всё это оказалось бесполезным.

Я заметил это не сразу — слишком много всего происходило вокруг. Но потом до меня дошло: корабль не качался. Вообще. Мы стояли абсолютно неподвижно, как будто были не в океане, а в сухом доке.

Я спустился к нижней палубе, к иллюминатору, и замер. Вода... она не двигалась. Вообще. Не было ни ряби, ни волн, ни даже малейшего движения. Она стояла неподвижно, как застывшее стекло, но оставалась прозрачной и светилась тем неописуемым цветом.

Капитан спустился за мной и встал рядом. Он тоже смотрел на воду, и я видел, как напряглись мышцы на его лице.

— Мы в ловушке, — прошептал он. — Корабль стоит неподвижно, как будто вмороженный в эту... субстанцию.

Я кивнул. Он был прав. Мы были окружены стеной неподвижной воды, которая не подчинялась ни одному известному нам закону.

В ушах всё ещё звучал тот шёпот из рации — тихий, навязчивый, как будто кто-то пытался до меня достучаться, но говорил на языке, которого не существует. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Я посмотрел на часы. Стрелки остановились. Все часы на корабле — и наручные, и судовые, и даже электронные. Время перестало течь. Или начало течь по-другому.

Мы простояли так, не знаю сколько. Может, минуты, может, часы, может, дни. Время потеряло смысл. Реальность потеряла смысл. Всё, что мы знали, всё, во что верили, всё, на что опирались — перестало работать.

А потом всё закончилось. Так же внезапно, как началось. Вода снова стала водой, звёзды вернулись на свои места, компас снова показывал на север. Время снова пошло.

Но мы все знали: что-то изменилось. Навсегда. Мир стал другим. И мы стали другими.