Приносим свои извинения

Основано на реальных событиях.

Рябая физиономия торговца сегодня раздражала больше обычного. Кожа с желтоватым отливом и глубокими рытвинами напоминала испортившийся сыр. Визгливый голос, пересказывающий последние городские сплетни, совсем не вязался с этим тяжёлым, обвисшим лицом, испещрëным следами Болезни. Узловатые пальцы неловко обвязывали тесьмой покупки — сладости для Эиф.

Сладости нужно было купить обязательно. Без них Хост опасался идти домой. Правда, и с ними тоже было страшновато. Но хоть так — смягчить немного страшную новость.

— Вы были сегодня на Площади? Люди говорят, там Центр закрывают. Давно пора, всё равно бесполезный, дармоеды эти… — злорадно бросил лавочник и протянул ароматно пахнущие кардамоном свёртки с криво завязанными лентами.

Все знали, что после Болезни тело ещё долго не слушалось своего хозяина. Многим, как детям малым, заново приходилось учиться ходить, пользоваться ложкой. О сложной работе не могло быть и речи. Вот и тут — с простыми завязками справиться уже задача не из лёгких.

Но старому Фиглю повезло — у него была своя лавка, и никто не мог его уволить несмотря на отталкивающую теперь внешность и отсутствие ловкости. Торговлю он возобновил сразу, как только Болезнь выпустила его из своих смертоносных лап. Песок уж сыпется, а не по зубам ей оказался, в отличие от многих молодых. Выбор сладостей у рябого торговца был, как и прежде, одним из лучших в этой части города. Вот Хост и захаживал, мирясь с докучливой болтовнёй Пострадавшего.

Ноги вели окольными путями, выписывая петли по булыжнику, будто пытаясь спрятать от самого себя маршрут домой. Город жил обычной жизнью. Мимо спешили по своим делам люди так, будто мир продолжает крутиться, будто ничего не случилось. Мальчишки с весёлым гомоном толпой пронеслись мимо, толкнув Хоста. Проехала карета, запряжённая парой белоснежных лошадей — ему пришлось отступить в сторону, освобождая дорогу. За полу плаща тут же уцепился другой Пострадавший, прося милостыню. Их теперь развелось много — оставшись после Болезни без работы, они сидели на улицах, как бродячие собаки, выпрашивая подаяния. Хост бросил мелкую монету, звякнувшую об мостовую, и, сжав зубы, поспешил уйти прочь.

Хотелось не видеть всего этого. Хотелось спрятаться, сбежать, раствориться. Как быстро жизнь изменилась буквально в одно мгновение. И уже не радовали ни крепкий каменный дом в престижном квартале неподалёку от Ботанического сада, где в жару так приятно прогуливаться в тени вековых деревьев. Ни обещанная должность инспектора Департамента магического здравоохранения, которой он добивался последний год, специально знакомясь с «нужными» людьми. Этот план придумала Эиф…

Устав от затягивающего петлю на их бюджете безденежья, жена заставила его посещать салоны. Казалось бы, это могло только ускорить падение в финансовую яму, но Эиф говорила, что Хост должен вылезти из своей раковины и сам пойти удаче навстречу. Жена верила в него. Считала, что ум и талант обязательно будут замечены, стоит только найти тех, кто сможет их оценить. А сидя дома таких не найдёшь.

Поначалу было сложно, ей буквально за руку пришлось вытаскивать его туда, где собиралось общество. Имя Хоста Биррука, конечно, открывало многие двери, но, будучи привыкшим к затворнической жизни писателем, он не сразу смог влиться и завести друзей. Тем более что никому нельзя было рассказать, как быстро они потратили полученные когда-то баснословные гонорары за его оказавшийся популярным роман «Огненное горе в тумане»: купили тот дорогущий дом, Эиф обставила его как драгоценную шкатулку, меняла наряд за нарядом. А Хост продолжал писать, закрывшись в своём просторном кабинете на втором этаже.

Летели дни, заканчивались чернила, сминались листы бумаги, но шедевра больше не выходило. Издатели сначала печатали другие его работы, надеясь, что покупатели отреагируют на имя прогремевшего автора. Так поначалу и было. Но вскоре книги стали залёживаться на полках магазинов, как прогнившие фрукты в глубине ящика. А издатели неловко отводить взгляд, когда он приносил своё новое творение. Деньги заканчивались. И Эиф убедила его искать другую работу таким вот нетривиальным способом — шататься по салонам, где собиралось светское общество.

И да, через год ему предложили должность. Всё это время жена аккуратно зашивала когда-то дорогую, но теперь прохудившуюся одежду, чтобы никому не бросалось в глаза их финансовое положение. Должности в Департаменте магического здравоохранения во времена Болезни стали очень хлебным местом, многие хотели туда попасть. Владыка не жалел средств в борьбе со свалившейся на его подданных напастью. И это назначение должно было решить их проблемы. Но теперь ничего не будет. Больше вообще ничего не будет.

Ноги вынесли Хоста к берегу городского пруда. Под подошвами захрустела мелкая галька, усыпавшая дорожки. По воде плавали серые утки и яркие селезни, оглашая округу отрывистым кряканьем. Купив у лоточника булку, Хост остановился возле ажурных кованых перил, ограждавших гуляющих от воды, и принялся кормить птиц.

Деньги у него всё ещё были. Мало, но были. Иногда перепадало от редких продаж когда-то гремевшего шедевра. Понемногу выделяла из скромных остатков их прежнего состояния Эиф. Она давно заведовала их бюджетом. Сейчас Хост прекрасно понимал, что она, во многом, и прогуляла полученный им капитал. Ему было удобно не отвлекаться на бытовые вопросы и нравилось ни в чём не отказывать жене. Никто не мог и подумать, что это закончится для них плачевно. Но к чести Эиф, когда деньги стали заканчиваться, она не бросила его, как делали многие пустоголовые феи, выкачав из кавалера все сбережения. Его жена сначала перестала покупать себе новые наряды и посещать общество. Потом продала свои самые дорогие платья, объяснив подружкам, что их стало слишком много и они уже не помещаются в гардероб. А потом и вовсе засела дома, сославшись на хандру и заботу о здоровье, что в городе, охваченном эпидемией Болезни, не вызвало большого удивления.

Тогда стало много поспешивших сократить общение, закрывшись дома или уехав в загородное имение. Но были и те, кто совершенно не боялся заразиться. В салонах наследники богатых семей, успешные предприниматели и удачно устроившиеся на казённых должностях чинуши поговаривали, что благородную кровь Болезнь не берёт, и ей подвержены только бедняки. У них, мол, кровь изначально слабая — вот и цепляет заразу.

На то, что из общества регулярно кто-то пропадал, все благополучно закрывали глаза, делая вид, будто верят внезапно возникшему желанию человека просто закрыться в четырёх стенах. Никто не хотел признаваться, когда и в их благородном семействе вдруг появлялся Пострадавший.

А уж самому выйти в свет, подволакивая зажатые спазмом ноги, и показать усеянное рытвинами лицо, мог только тот, кому нечего было терять. Как нищие, просившие милостыню, или старый Фигль, которому уже давно было всё равно, нравится кому-то его лицо или нет.

Но самым страшным было даже не это. Хромота, скрюченные пальцы, изъеденная язвами кожа — наверно, к этому можно привыкнуть. Но сознаться в том, что в тебе больше нет ни грамма волшебства, что ты стал таким, как те простолюдины с разбавленной кровью… Нет, даже хуже! В разбавленной крови волшебство жило — его было мало, но этого хватало зажечь свечу, залечить лёгкую царапину или высушить промокшую одежду. Пережившие болезнь не могли и этого, их кровь полностью теряла магическую силу.

Отсюда происходил третий источник дохода, долго искавшего хорошую должность Хоста. Лекари, уже который год бившиеся над поиском лекарства, предположили, что переливание больному крови с высокой концентрацией магии, может предотвратить не только смерть, но и потерю способностей. И метод оказался вполне успешным, не считая нежелания аристократии быть донорами. А ведь только у благородных в крови было достаточно волшебства для этого.

Впервые в Центр переливания на городской площади Хоста привёл шапочный знакомец. Они встретились вечером в салоне, и тот рассказал, как проигрался на днях в карты, но знает способ быстро вернуть долг. И предложил составить ему компанию:

— Поверьте, это доброе дело! Я вообще считаю, что каждый, кто может, должен обязательно сдать кровь. Хотя бы один раз. И тем самым внести свою лепту в дело борьбы с Болезнью. Вы же благородный человек, господин Биррук, и вы кумир для многих — на вас ровняются. Вы просто обязаны показать пример всем этим гордецам и эгоистам, — давил он аргументами, которые позволяли Хосту сохранить лицо, и деликатно не указывая не его ботинки, давно требующие ремонта.

Центр переливания был размещён в одном из зданий, принадлежавших мэрии. Раньше здесь располагалась почта, но теперь приоритеты изменились. Аскетическое убранство помещений слегка смущало: ничего лишнего — после роскошного салона здесь было пусто и неуютно. В воздухе витал запах лекарств и сквозняк.

Миловидная медсестра расспросила Хоста о том, как он живёт, чем питается, когда болел, внося ответы на тонкий лист бумаги. Потом другая девушка увела его за огромную ширму и взяла немного крови, неприятно проткнув кожу на сгибе локтя. Она похвалила Хоста, сказав, что у него отличные вены. А потом попросила немного подождать, объяснив, что сначала кровь берут на анализ, дабы убедиться в её пригодности, ведь подходит далеко не всякая.

Полчаса они со знакомцем прождали на площади у фонтана, слушая пение птиц, порхающих в листве деревьев. Их щебет сливался со звуками льющейся воды, даря ощущение спокойствия. Уже опытный донор рассказал, что так каждый раз — сначала берут немного на анализ. И если всё в порядке, то проваляться на жёсткой кушетке с воткнутой в вену иглой уже придётся почти час. Зато потом от имени Владыки выплатят целых десять золотых!

— Благородное дело делаем, — с притворной важностью добавил он и озорно подмигнул.

Кровь Хоста прошла проверку. Выплачивая ему щедрое вознаграждение, угрюмый казначей напомнил, что в следующий раз можно прийти только через два месяца — раньше не восстановится организм.

Эиф тогда была безумно рада: она подпрыгивала и хлопала в ладоши, как раньше, когда финансовые трудности ещё не настигли их. Хост вспомнил, что он влюбился именно в эту её живую непосредственность — умение проявлять эмоции, а не прятать их, чопорно сохраняя лицо, как делали многие дамы, стремясь показаться недоступными. Его же супруга порой походила на малое дитя, и это было так мило. Её хотелось баловать, слыша в ответ радостное изумление.

С тех пор Хост чëтко раз в два месяца наведывался в Центр на площади и возвращался оттуда с приятной тяжестью в кармане. Эиф тоже сходила с ним однажды, но лекари только подтвердили то, что они и сами прекрасно знали — концентрация волшебства в её крови была слишком низкой. На обычные бытовые дела её хватало, но настоящая магия была Эиф недоступна. И уж, конечно, никого вылечить её кровь не была способна.

Все знали, что среди знати тоже полно разбавленной крови, что высокое происхождение не гарантировало сильного дара. Все знали, но говорить об этом было не принято. Ведь если у них кровь такая же, как у простолюдинов, то чем они тогда отличаются? Признаться, что только состоянием, которое некоторые особо талантливые господа ухитрялись проиграть за одну ночь, никто не хотел. И все старательно делали вид, что обладают великими способностями и не демонстрируют их исключительно из скромности.

Сегодня был ровно такой же день, и жалкие остатки десяти золотых, полученных два месяца назад, стремительно заканчивались. Но, несмотря на это, Хост тратил последние медяки на сладости для жены, надеясь её задобрить, и булку для уток — так не хотелось идти домой и смотреть в зелёные с тонкими золотистыми прожилками глаза Эиф. Что он ей скажет?

Булка закончилась, и утки шустро отплыли в сторону — туда, где в воду, смеясь, бросали хлеб совсем юные барышни, жизнь, которых, казалось, состояла исключительно из приятных новостей.

Хост сжал перила, вдавливая узоры ковки в ладони. Просто стоять одному у ограждения, глядя на воду, было неловко, и он двинулся дальше, с трудом переставляя ноги. С каждым шагом они, будто бы, наливались свинцом, напоминая, что в его жизни хороших новостей больше не будет.

А ведь день так неплохо начинался. Хост отлично выспался. Эиф приготовила ему вкусный завтрак: яичницу с беконом и его любимыми вялеными томатами. Несмотря на то что денег оставалось немного, они знали — сегодня получат новые десять золотых, а значит, можно побаловать себя мясом не только на ужин, но и на завтрак.

Хост, не терявший надежды вернуть успех на писательском поприще, провёл три часа в своём кабинете, где муза его снова не посетила. Но даже это не испортило его настроения. Он уже предвкушал, как гордо протянет жене звенящий монетами кошель. И как снова молча посмеётся вечером в салоне над напыщенными болванами, которые рассуждают об опасности донорства. Мол, там этой иглой колют всех подряд — так недолго и самому заразиться. Болтают, чтобы оправдать своё малодушие или спрятать низкое качество крови.

Уже ставшая знакомой миловидная медсестра отметила его в списке, за ширмой тонкая игла проткнула пульсирующую вену, пробирка с его наполненной волшебством кровью отправилась на анализ. Полчаса у фонтана пролетели незаметно. Но зайдя обратно в Центр, Хост сразу понял, что сегодня что-то не так. Лэри, так звали медсестру, работавшую с бумагами, смущённо отвела взгляд и поправила дрожащими руками чепчик на голове. Она попросила его присесть, вместо того, чтобы, как обычно, проводить за ширму. Ждать пришлось минут десять. Пришедший пожилой лекарь со всклокоченной бородой и тонкими стёклами очков в дорогой оправе, отвёл его в дальнее помещение. Предложив сесть, налил Хосту воды.

— Только не беспокойтесь — начал он с фразы, которая всегда заставляет беспокоиться пациентов. — К нашему большому сожалению, вы больше не сможете быть донором. В вашей крови… стало слишком мало волшебства. Вы нам больше не подходите.

— Но… что это значит? — растерянно пробормотал Хост.

— Пока трудно сказать наверняка, но, похоже, вы заразились. Поражённые Болезнью теряют свои способности. Все исследования, которые нам удалось провести, показывают, что начинается именно со снижения концентрации волшебства в крови заболевшего. Когда магия исчезает совсем, начинает страдать и тело — именно тогда на коже появляются язвы, а конечности сводит судорогами.

Увидев, что лицо Хоста побелело, лекарь поспешил добавить:

— Но вам повезло! Обычно человек знать не знает о том, что болен, пока не становится слишком поздно. К нашему сожалению, когда волшебство потеряно, мы уже мало что можем сделать. А попадает к нам большинство пациентов именно на этой стадии. Раньше боятся признаться себе и близким в том, что у них перестают работать даже самые простые заклинания. Тянут до последнего — пока не увидят рану на лице или не проснутся утром с кулаками, которых они не могут разжать. Но вы не тот случай! Мы начнём лечение в ближайшие дни, и прогноз, должен я вам сказать, весьма оптимистичный.

— Мне же обещали, что здесь всё безопасно. Что через иголки нельзя заразиться, как болтают в салонах, — срывающимся голосом прохрипел Хост.

— В этих ваших салонах сидят одни глупцы! — с чувством выкрикнул доктор. — Они ничего не смыслят в медицине, и вы тоже. Сдавая кровь, нельзя заразиться, мы принимаем для этого все необходимые меры. Но Болезнь уже который год гуляет по городу, где вы вместо того, чтобы соблюдать разумную предосторожность, шатаетесь по людным местам, проводите вечера в тесных и душных салонах, тащите к себе в дом отовсюду заразу, да ещё и руки лишний раз не хотите помыть.

Он налил себе воды, стуча горлышком хрустального графина по стакану. Шумно выпил, успокоил дыхание и уже тише продолжил:

— Вы не должны никого винить — ни нас, ни себя. Это может случиться с каждым. Ежедневно к нам поступают новые и новые пациенты, но мы так и не знаем до конца, как распространяется Болезнь. Вы не один такой — только за сегодня мы выявили уже пять случаев среди постоянных доноров. Эти люди, по сути, раз в два месяца сдают у нас анализ, что позволяет вовремя узнать об их состоянии.

— И что мне делать? — совсем упавшим голосом осведомился Хост.

— Идите домой. Расскажите близким — им стоит внимательнее следить за собой, и в случае любого подозрения обратиться к нам. Если есть неотложные дела, то решите с ними. И приходите к нам на лечение. Тянуть не стоит, с каждым днём вам будет становиться хуже и хуже. А здесь под наблюдением вы сможете получать переливания донорской крови. И, кто знает, быть может, даже полностью выздороветь.

Хост недоверчиво посмотрел в лицо эскулапа. Пока он не слышал о том, чтобы кому-то удалось полностью вылечиться без заметных последствий.

— Так я сейчас могу идти? — неуверенно уточнил он.

— Можете. Как я уже сказал, мы не знаем, как распространяется болезнь. Если бы это был просто обычный контакт людей на улице или дома, то за несколько лет в нашем городе совсем не осталось бы здоровых, но вы сами знаете, что это не так. Люди болеют выборочно, как правило, не заражая членов своей семьи, друзей. Я, конечно, в сердцах наговорил вам про салоны, где собирается общество. Но если быть честным, я не могу сказать, что вероятность заразиться, сидя в тесном помещении с другими людьми, выше, чем гуляя в парке. Поэтому мы не объявляем карантин, не закрываем всех больных. Мы только предлагаем им свою помощь и, как можем, ведём исследования, надеясь разобраться в причине Болезни. Поэтому идите домой, приводите свои дела в порядок и возвращайтесь.

В кармане сиротливо перекатывались последние монеты. И Хост нетвëрдой походкой поплëлся в лавку старого Фигля купить сладостей для Эиф. Как сообщить ей такие новости он не знал, но хотел хотя бы слегка подсластить надвигающуюся трагедию.

Ведь теперь не будет больше ничего. Он не сможет получить обещанную должность — туда не возьмут болеющего и уж тем более Пострадавшего — так называли людей, которые смогли пережить Болезнь, но она оставила на них свои неизгладимые следы.

Хост даже донором больше быть не сможет. Он больше не принесёт домой эти десять золотых, кормивших их последние полгода. Ему придётся уйти лечиться в Центр, а что делать Эиф? Он забрал её совсем юной из дома родителей, и она никогда не работала. Да в высшем свете и не принято было женщинам работать. Эиф была прекрасной собеседницей, читала стихи, играла на фортепиано и даже недурно готовила, но она никогда не работала. Придётся ей вернуться в отчий дом, что будет, конечно, страшным позором — при живом-то муже.

Пытаясь усмирить сердце, бившееся так сильно, что казалось, его должны были слышать все вокруг в радиусе трёх кварталов, Хост пошёл домой кружным путём. Но сколько шагов ни делали его пока ещё здоровые ноги, всё равно пришлось подойти к массивной двери своего дома. Никогда ещё она не была так тяжела, как сегодня.

На звук вышла Эиф. Она была одета в нарядное платье: изумрудное — в цвет её глаз.

Почти сразу взяла в привычку устраивать праздник в те дни, когда он приносил домой заветные десять золотых. И обязательно встречала его торжественно, давая понять, как ценит то, что он делает. И оттого сейчас было вдвойне труднее ему заговорить, но Эиф начала первой:

— Я волновалась, тебя так долго не было, — обижено произнесла она своим мягким голосом. — А тут тебе конверт из Центра переливания прислали, сказали срочно передать. Он запечатан…

В груди начало не хватать воздуха — что там ещё могло случиться? Зачем конверт? Почему срочно?

Дрожащими пальцами Хост оторвал край и вытянул тонкий лист.

«Господин Биррок, приносим свои извинения, но вынуждены сообщить о том, что при исследовании вашей крови была допущена ошибка, — буквы, выведенные аккуратным почерком, сплетались в слова, смысл которых не сразу доходил до затуманенного отчаянием мозга. — После обнаружения нарушений технологии проведения анализа, мы провели повторное исследование, которое показало, что вы абсолютно здоровы. К сожалению, первый результат уже был отправлен в архив, а вы признаны ненадлежащим донором. Это означает, что Центр переливания больше не сможет воспользоваться вашими услугами. Ещё раз приносим извинения за доставленные неудобства».

— Что там? Плохие новости? — с беспокойством осведомилась Эиф, не позволяя себе заглянуть в письмо, адресованное не ей.

— Хорошие, — с облегчением выдохнув, ответил Хост. — У нас нет сегодня денег, и больше мне не будут платить за кровь. Но это очень хорошие новости — я здоров.

Она рассмеялась — наиграно и нервно. И повернулась боком к мужу, чтобы он не заметил неестественно сжатых в кулак — с такой силой, что побелели костяшки — пальцев её левой руки.