Пристанище малыша-кита

Зачем луна, поднявшись, розовеет,

И ветер веет, тёплой неги полн,

И челн не чует змеиной зыби волн,

Когда мой дух всё о тебе говеет?

М. А. Кузмин, «Сети»

Вот и конец. Её мучений. Колких в спину взглядов да тщедушных разговоров. Снежицвета смяла под пальцами ткань — белый шёлк парадного платья, — бросая в ванну. По расстелившемуся в жидкости полотну пролегли алые реки. Смотря на сей пейзаж, она чувствовала радость — оставленную на полочке комода куколку, смастерённую матерью и подаренную ей. Когда и в каком возрасте, Снежицвета уже не помнила. Но почему лежит там — никогда не забывала.

После возвращения в Аниву она неделю не выходила никуда, кроме берега морского. Может, ещё в аптеку к старому знакомому — приобрела настойку от кошмаров. А так всё время просиживала в мастерской. Там хотя бы не был окон и построена она из камня — это лето выдалось на редкость жарким. Ясноокое небо без единого облачка, ни ветринки, ни пылинки, да палящее солнце над головами.

Теперь море ей не принадлежало.

Вернее, не ей одной.

Единственное, на этом острове, что принадлежало — как и она ему, — теперь захвачено. Изъято. Но есть океан целый, а с этой частичкой можно прощаться. Как же не хочется…

Двигаясь в сторону зеркала, заметила слёзы, едва поворачивая голову. Краска на губах с глазами потекла, и стала Снежицвета похожа на чучело. Смешно.

Что? Почему?

Нет. Никакого сострадания и вины, кровоточащей на губах, вкусом отравляющим. Отмучилась.

Застрять в этой дыре — потопить себя. Остаться хотя бы на чуть-чуть и не сносить головы, ни одно лекарство не поможет от неминуемого исхода. А ведь ещё столько не сделано! Столько мечт не исполнено!

Больше медлить нельзя.

И Снежицвета покинула комнату.

***

Море. Детская колыбель, несмотря на таящуюся опасность. Что прячут его глубины? В чём его привлекательность? Для каждого море говорит по-своему, и одновременно, коллективно.

Снежицвете шептало о мечтах, прибоя звонах, пении китовом; об игре и сладости жизни. Как там тепло, красиво и свободно. Какие тайны хранит море? Где проходят его границы? В чём его сила?

Сколько Снежицвета не проплывала, зная бассейн Анивы не хуже рыбок да мавок, не могла дать ответ. Магия пузырилась внутри и она оттачивала её, словно отцовы клинки. Куда, как, сколько, зачем — на всё должна ответить, иначе колдовства не случится. Сила сама была волной податливой, море дарило прохладу. Легкий ветерок сушил кожу. Она глотнула чуть воды слабосолёной. Закрыла глаза. Ощутила движение — поток течения окружил её, окутав, как в кокон. Стало тепло и уютно. Сосредоточься, — сказала себе, вылавливая в памяти замшелый образ старика, седого и хилого, что управлял громадной приливной волной. Ещё чуть-чуть. Давай. Давай же. Ну!

Мягкость, нежность почти. Ла-ла-ла-лай слышится ей хриплое, материнским звучанием вдали, но близко так — руку протяни и схватишь мелодию, что вертится на языке. Близко, но никогда этого не было. Мнимо всё. Снежицвета видит в воде всполохи пламени — его искры жгут по рукам-ногам. Рыжее зарево материных волос. Почему? — она кричит. Почему?

Хватит. Снова мать придёт и будет топить-топить-топить, душить-душить-душить, пока глаза-янтари не погаснут. И так тихо станет, безмятежно. Хорошо.

Мам, я буду самой хорошей. Самой лучшей. Для тебя. Я буду сильной. Скажи мне только, где спрятан ключ от этой клетки? А не знаешь если, скажи, за что ты здесь, а не знаешь если, скажи, кто тебя сюда посадил? Это-то точно известно, ведь видишь ты лицо стражника, иначе к чему быть тому ужасу внутри янтарей твоих?

Молчание. Мама тянет руки, прикосновение — лёд. Улыбается.

Снежицвета продолжает смотреть, никак не оторвётся. И видится ей в материной улыбке просьба простить. А на шее чья-то метка. Символ такой странный, смутно знакомый. И песня громче — криком льётся, журчит.

Окатил своей ледяной волной, выбросил на берег. Снежицвета распласталась на песке, тяжело дыша и открывая рот, солнце слепило глаза, выжигая под радужкой красочные круги. И снова прилив. Не свершилось. Но было что-то. В том то и дело, что магия была. Другая. Неожиданная. Выбила весь контроль и пожрала запас. Когда Снежицвета почти ощутила нужную искру, чтобы завершить технику, появилась... Мама.

Смешалась с чем-то спрятанным давно и глубоко, с чувством неосознанным — и видилась ей в этом великая тайна.

Убить меня хочет. Неистово сердце в груди до боли. Не спокойно. Ветер совсем стих.

Знамение. Нужно ей хоть одно. Что путешествие её пройдёт удачно. Что больше никогда не окликнет её...

— Эй, ювелирка! — заорал Серебрин, подбегая и схватил Снежицвету за руку, приподнимая. — Ой, — потупил взгляд. Любимая роба цвета спелых апельсинов промокла, тюль очертил небольшие груди, которые она быстро прикрыла, скрестив руки. Серебрин изменился, взглядом, наверное, подобным чудовищу. Он всматривался в её лицо, но не узнавал. Не мелькнуло узнавание в отблеске серого. И хорошо. Улыбка пронзила рот, украшая тонкие губы, обнажая зубы.

— Слиток готов, — проговорила Снежицвета с улыбкой, — пойдём до мастерской.

— Я и собирался. Только Мастера там нет. А ты, я догадался, здесь.

Снежицвета прищурилась, отвернувшись от Серебрина. Если он не узнал свою подругу детства, то она признала детского приятеля мигом: в тот самый день, когда явился с заказом именно к ней. Сначала, она встрепенулась, поджалась вся, как воробушек, о Серебрине в роду ходили не самые лестные слухи. Что он не просто отучился в гильдии некромагов , а даже был связан с убийцами и самим человеком в чёрном. Её, на самом деле, это совсем не волновало. Он больше не тот слабый щенок, как звала в детстве, да и она не никто. После двенадцати всё старое в ней умерло.

Кроме одного — дедушки.

А потом стало резко плевать. Он потребовал слиток из золота и принёс кристалл фиолетового цвета; скрывался от мастера Аури, высматривая всё, когда старик закроется в своих покоях, щелкнет затворка, значит, он отошёл ко сну. Даже ни разу не назвал по имени. Снежицвета не напомнила. Короткая стрижка меняла черты да и сошла детская припухлость, сменилась худобой излишней. По приезду даже мать не узнала.

Лесополоса сменилась жилыми улочками, рынок закрывался, люди расходились кто куда. Двое остановились перед минкой, выкрашенной особой краской — охра с чернильным золотом. Аури рассказывал ей, что это почти забытая технология смешения и символика тоже — забытая. Сохранилась она в небольших семьях, несущих традицию со времен Аурум. Свет в мастерской не горел.

Снежицвета зажгла лампаду, оставила Серебрина ждать у входа, и вернулась, вручив ему в руки холодные слиток. На рукаве пятно и под ногтями остатки алого — крови. Слабый металлический запах. Сегодня одет он в чёрное, оно ему к лицу, крой мундира явно его фасон, и вот он разворачивается, идёт.

— Я.… — не продолжила она. Будто язык остановился, а в горле сжались абсолютно все мышцы. Не стоит Серебрину говорить. Нельзя.

Он не услышал осечки — и прекрасно! Лишь удалялся своей прямой спиной-флейтой вниз, по улице.

Она хотела, чтобы он понял — узнала. Этот ритуал. Тайну, скованную сотнями замков. Причину гибели прадеда, о которой не принято говорить.

***

Серебрин сжал слиток, ощущая под пальцами гладкую, чуть тёплую поверхность металла. Вальд ушёл первым, растворившись в толчее улиц. Серебрин же свернул в сторону побережья — туда, где волны бились о скалы, слизывая следы ушедших. Туда, где ждала лодка. Ветер насквозь пронизывал одежду, нёс соль, сырость, воспоминания.

В предрассветной дымке, созданной постоянным бурлением воды и плавно преломляющимся лучам, только восходящего из под горизонта солнца, он нашёл её. Снежицвета — зыбкий морок прошлого, к которому он больше всего желал вернуться, всегда обитала всё там же: на берегу моря, соль которого уже прочно обосновалась в её крови. Серебрин замер в несвойственной ему сейчас нерешительности: пар и жар обещали отказ, потому что ярость с водой — грозная сила. Короткие волосы на уровне начала шеи, открывали виды на лебединую шею, изящные ключицы, непривычно открытые взору. Тонкая ткань её одежды трепетала, точно отражение на водной глади. Полупрозрачный свет впитывался в кожу, делая её неуловимой, как сама тень рассвета. Он помнил её длинноволосой — когда-то, давно. Теперь же волосы отливали бледным золотом, и этот свет казался почти жестоким. Раньше она закрывалась густыми прядями, теперь же — открытая, обнажённая миру. Но не ему.

Снежицвета стояла, чуть запрокинув голову, и ветер играл в её ресницах. Серебрин стоял поодаль, скрываясь, не желая прерывать её уединение. Внутри что-то расплылось холодом, но не таким, что знал — этот холод был похож на прикосновение инея к коже, на неизбежность ледяного рассвета после долгой ночи.

Он хотел бы сказать что-то, но язык не слушался, потому что за долгие годы не нашёл нужных слов.

Снежицвета тренировалась в магии воды. Как и всегда, всю себя положила на алтарь этой силы. Силы, что давалась ей легче, чем другим в клане, но не также легко, как её дедушке Дунье. Как и всегда, тратила всё своё время.

Этот шелест волн и вспышек магии, неожиданно прервал её голос. Будто упавший в песок клинок затрещал.

— Чего там стоишь? Говори, зачем пришел?

Серебрин не ответил. Шагнул вперёд, и песок под его ногами слегка просел, зыбкий, как их прошлое. Ему казалось, что стоит приблизиться ещё на миг, и она рассыплется, станет частью ветра, солью воды, прозрачным сном, который он будет тщетно пытаться удержать. Снежицвета медленно, почти лениво повернула голову. Её взгляд скользнул по нему — сначала равнодушно, потом чуть глубже, оценивающе. Этот голос… Он не знал, чего ожидал. Тепла? Узнавания? Но её интонация была такой же прозрачной, как утренний воздух: в ней не осталось ни следа от той девочки, которая когда-то держала его за руку.

— Я ждал, — выдохнул он наконец, голосом, который больше не принадлежал тому мальчику.

— Чего? — Снежицвета приподняла бровь. Её взгляд заставил его почувствовать себя глупо — будто он всё это время блуждал по кругу, гонясь за чем-то несуществующим.

Руки, тонкие, с заострёнными кончиками пальцев, сжимали что-то у самого сердца. Серебрин не сразу понял, что это. Но когда догадка вспыхнула, он почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось.

Слиток. Чистый, холодный, словно застывший свет.

Он пришёл за ним.

А теперь не мог даже пошевелиться.

— Ждал, когда юная ювелирка закончит своё интересное увлечение. И давно она тратит энергию не на своё дело?

— Мои увлечения — не твоё дело. Если пришёл за слитком, быстрей диктуй условия. У меня мало времени. — Снежицвета усмехнулась — сухо, без улыбки.

Серебрин вытащил из кармана фиолетовый аметист.

Песок под ногами был влажным, в нём тонули шаги. Вдалеке темнел силуэт человека — в капюшоне, с опущенной головой, словно сам был тенью. Тот не сказал ни слова, лишь протянул завёрнутый в ткань предмет. Серебрин развернул, краем глаза заметив темнеющие в красном пальцы незнакомца. Клинок. Один из семи.

Он взял его молча, чувствуя, как магия вплетается в воздух. Когда он поднял взгляд, человека уже не было — только лодка, качавшаяся на волнах, и следы, что скоро смоет прибой. Солнце опускалось за горизонт. Лодка скользила по воде, отражая последние искры света. Серебрин не спешил — путь был известен, предначертан. луна волочилась по небосводу, поднимаясь над Костяным, отбрасывая бледный, приглушённый свет на пустые залы разрушенной крепости. серебрин шагнул на холодные камни, и ветер ударил в лицо, пропитанный солью, влажный, настойчивый.

Где-то вдали вскрикнула чайка, звук резанул слух. Тишина вокруг была иной — густой, осязаемой. Такой, что прилипает к коже и проникает в лёгкие, словно дым. Расположился на пустыре, где соорудил алтарь, разложил вещи: камень, клинок, эликсир. Кровь. Последний компонент. На лезвии не отразился лик луны.

Капля, вторая, третья — алое вплетается в ритуальный круг.

Он начертил знаки, шёпотом выводя слова, что были старше городов. Вместо тишины теперь был шепот магии. она дрожала в пространстве, вбирала жертву. Фиолетовый свет пролился сквозь расщелины, — искрящийся, слепящий солнцем, — и погас, стоило луне выйти из-под гнёта облаков. в тот момент, когда ритуал должен был замкнуться, что-то пошло не так. Поток силы резко оборвался.

И у Серебрина все внутри будто оборвалось.

Показалось, позади на него кто-то смотрел. Смотрел хищно. Оказалось, это просто тень колыхнулась. Серебрин медленно поднял голову. Кровь в разрезе ладони уже свернулась, и рана совсем не жгла. Он оставил круг, отступая.

Что-то изменилось? Ветер. Теперь нёс не соль, а привкус праха.

***

Лампадка горела мерно, и под её синеватым свечением мастерица плела кружева волшебного полотна, превращая лазурит в прекрасный слиток-оберег. Снежицвета думала о Дарине: сестрице, верной слову и клятвам. В отличие от неё. Скоро у Даринки день рождения — большой праздник! По вере ауритов лазурит — камень великой любви, великого сердца. Сердца, способного лечить других. По крайней мере, Снежицвета надеялась, что он исцелит сердце сестрицы.

Но на деле, исцеление нужно было и ей.

Неожиданно, на столе появилась чашка каши. Она улыбнулась. Мастер Аури. Наставник умел готовить не многое, только самое простое и быстро. По жизни ему особо и некогда было есть, но став старше, такой образ жизни сказался на его здоровье. Кажется, теперь он ест раз пять в день. И не забывает о своей ученице.

— Не нужно, я сейчас слишком занята. А каша остынет. И вкус будет уже не тот.

— Что-то по тебе не видно великой сосредоточенности. Давай-ка, поешь. Устрой перерыв. — мастер скосил глаза на слиток ученицы, — Хм, — он обхватил пальцами бородку. — Дай угадаю: Дарине? — Снежицвета кивнула, принимаясь усиленно жевать кашу. — Лучше с золотом сочетай. А ещё… я сщас тебе принесу кой-чего, где-то у меня в закромах, — последнее учитель бормотал, удаляясь в сторону комнаты-хранилища.

Почему пришла в голову мысль, что это последняя их встреча. Мастер привык за долгие годы жить один, но вот выбрал её. На исходе апреля, чем выбил ей особую нишу — честь, славу и забытьё. И предстояло выбрать. Только что, тогда ещё тринадцатилетняя выбрала, знали одни боги. Первое время она радовалась: такой человек выбрал её в свои ученицы — талантливый маг, потомок Золотого Рода. Со временем осознала, это совершенно не то, чем она хотела заниматься всегда. Не её мечта.

Снежицвета продолжала мастерить до наступления сумерек.

После ей пришла весточка: старейшина клана вызывает к себе. Она отправилась в главный дом клана — поместье Снега. В сумерках оно всегда пугало её, но «со страхом необходимо бороться» привито ей даже раньше. Шагала уверенно, сандали стучали едва-ли, а слуги приветственно кивали, покачивая головами: мол, что опять, нерадивая, натворила, но продолжали улыбаться. Все как и всегда. Даже с закрытыми глазами она бы всё равно нашла путь в комнату Старейшины — так часто он её сюда вызывал.

Полутёмная комната дышала вековым спокойствием, запах старого пергамента и смолы наполнял воздух. Узкие окна, прикрытые тонкими занавесями, пропускали скудный свет, оставляя в полосах пыли блики на тёмных деревянных полках, заставленных свитками и книгами. Лампада, подвешенная у стены, едва теплилась, отбрасывая дрожащие отблески на иссечённый временем стол, заваленный бумагами.

Тени расползались по углам, неохотно уступая свету, словно сама комната привыкла к полумраку. Единственный яркий акцент — глаза Старейшины, впитавшие в себя цвет морской бездны, вспыхивали при каждом слове, обнажая сдержанную силу. Их сияние будто спорило с темнотой, придавая хозяину помещения неестественную значимость.

Снежицвета стояла на границе света и тени, неподвижная, как статуя, не решаясь пересечь строгую черту. Пространство комнаты словно обостряло каждое движение, каждое слово, создавая ощущение, что стены слушают, а воздух сжимается, ловя звуки в капканы тишины. Здесь магия была старше самого клана, и время текло иначе.

— Что, как прозаседались, Старейшина? — насмешливо начала Снежицвета, останавливая вдоль строго очерченной линии, за которую никому не позволялось заступать.

— В этот раз я вызвал тебя по другой причине, — раздался иссушенный голос, будто Старейшина жил в пустыне без доступа к воде. Снежицвета приподняла губы, сдерживая смешок. Но ирония-то в чём: Аниву окружали сплошь моря да соседние острова.

— И что же от меня требуется?

— Повлияй на Георгина, — наконец, Старейшина вступил на свет, позволив девчонке увидеть свои, наполненные магией, глаза. Они озаряли мелкую фигуру напротив черно-синим с вкраплениями белого. Девочка, по сравнению с ним, не отвернулась и взгляд не опустила. В этом Старейшина узрел упрямство и бесстрашие своего старшего брата, несколько лет как опустившегося в глубины. О, девочка больше всех походила на Дунью. Манерами, характером, магией.

За это он давно Снежицвету невзлюбил, потому что в брате его раздражала очаровательная исключительность, что сменилась конфликтом между всеобщей ответственностью над кланом и любовью.

— И проследи за Серебрином.

Дунья выбрал любовь. А потом лишился всего.

И всё обрёл.

Не соглашалась Снежицвета, спокойно отвечая:

— Нет.

Ни колдовство Старейшины не могло повлиять на неё, ни положение.

«Этого у девчонки не отнять», — хмурился Боян, — «справедливости и неприятия авторитетов».

Но он знал, как её сломать.

— Со дня на день приплывает Бергин, — негромко произнёс он, внимательно следя за её реакцией. Девочка плохо умела скрывать эмоции, и во всю явила страх перед именем. — Он до сих пор ищет тебя, Снежицвета.

Её глаза помутнели, а губы задрожали. Ладно хоть спрятала ладони за спину.

— Нет, — она качнула головой, больше самой себе отвечая, не намеренно пересекла черту. Границу, запрещённую всем. Подошла слишком близко.— Пожалуйста, не говорите ему, что я уже здесь! — подскочила к Старейшине, хватая голубую ткань его одежд. И он ей позволял. И улыбался, сворачивая искры. — Я сделаю то, о чём Вы просили! Только не дайте ему узнать!

Искры с её пальцев — её эмоции — стали вырываться наружу. Магия выходила из-под контроля.

— Хорошо, — согласился Боян.

Это была фраза, олицетворяющая затаившуюся кобру.

Девчонка везучая, талантливая аж жаба давила, да больно миролюбивая. Так бы и раздарила все свои дары, спустилась к Моржу, тварью обратившись, если бы не умело отговоривший её Старейшина клана Боян, приходился двоюродным дедом.

Почти нежно погладил её по плечу, как родного человека, и осторожно вывел из комнаты.

В коридоре её ждал слуга. Он повёл её домой. Тёмно-синее небо над головой напомнило ей о завтрашнем дне — празднике Солнцестояния, дне богини костров Атако. Завтра она наденет тёмно-синее платье и встретит рассвет с семьёй. В последний раз. Потому что следующим утром отправится в Заполярье на корабле.

Дома её встретила мать. Мать ждала её. Высокая, хмурая и кусавшая губы. Молчавшая. Неизменная.

Рыжие кудри. Чёрные боевые одежды. Голубое хаори, накинутое на плечи. Клинок. Взгляд — пустой, отточенный, неуловимый. Не мать. Воин. Страж долга.

Без слов, без эмоций, без привета. Лишь запах металла в воздухе.

Снежицвета не ответила. Не посмотрела. Прошла мимо — в свои покои, в свою ванную.

Некогда белое стало полностью алым. Ванна всё так же хранила следы прошедшего дня: алый цвет воды и лежащее в ней платье. Она вынула его — тяжёлое, мокрое, — шлёпнула на пол. Подошла к печи. Влила заранее заготовленную воду в ёмкость, поставила греться. Вернулась. Взяла ковш, опустила руку в ванну, зачерпнула воду, вылила. Повторяла эти действия. Одно за другим.

Одно за другим. Как медитация. Как максимальная сосредоточенность на дыхании. Вдох. Выдох. И ничего больше не важно в этом мире. Только оставить «свет». Изгнать тьму. Смыть грязь. Смыть день. Страх. Себя. Трусость, что придавливала к земле, заставляла кивать, соглашаться. Подчиняться. Будто предавать себя. Предавать деда, что выбрал любовь, ушёл из клана, оставил мечты Бояна в пыли.

До сухого дна.

Но взгляд зацепился за что-то в углу. В темноте, на самой границе света, лежал цветок.

Снежицвета рухнула на пол. Ударилась запястьем о дерево. Слёзы брызнули из глаз. Белена. Грязно-жёлтый венчик, воронкой развернувшийся на полу. Ровно-ровно. Почти идеально. Лишь лист выемчатый мешал — распластал свои иголки-листья. Громко зашептало «старьё» в её голове: лепестки крадут разум. Меняют память на чувства. Тянулись, дурманили, охватывали, цеплялись за кожу. Ноги налились тяжестью. Дыхание замедлилось. Сердце рвалось из груди.

Мир сузился. Хищник нашёл добычу.

Она не могла пошевелиться. Заставила себя, наперекор холодному, липкому поту по спине, сжать кулаки. Показалось, в комнате гулял сквозняк — пробивался сквозь пальцы, поднимался вверх по коже. Губы ее дернулись в полуусмешке. В ванной никогда не было сквозняков. Это всё страх.

Снежицвета поднялась, сопротивляясь внутреннему зову бежать. Прежде — смыть всё. Она заставила себя отвернуться, дождаться, когда вода согреется, и только потом, вылив её в ванну, медленно вошла внутрь. Он был здесь. Он уже здесь. Был в её доме. Видел платье. Оставил этот проклятый цветок. Несложно догадаться, чья это весточка.

Что будет дальше? Она не знала, но решила встретить это с холодным сердцем: будь что будет. Закончив омовение, она вытерлась, вышла в комнату и оделась. Чёрно-красное платье до пят, длинные рукава — ничего лишнего, ничего открытого. Затем взяла заранее собранную сумку. Сердце стучало. Всё не так. Всё тревожно. Она должна уйти. Сейчас, ни часом позже. Попасть на судно, пока не поймали. Переночевать на судне раньше. А послезавтра — Заполярье. Никто не выдаст её замуж против воли. Никто не остановит.

Её влекло прочь. Из дома, через лес к морю.

А там — он. Его ублюдское лицо.

Снежицвета знала. Всегда знала. В глубине души — так хотела, так боялась. Встретит.

Смешно: он ждёт её с распростёртыми объятиями.

Не было страхов. Разве что один. Не было уязвимостей. Разве что одна. Утерянная в ворохе жизни.

Если страха не будет — станет монстром.

Как мать мечтала. Как дед отвергал. Как сама не желала.

Дитя чудовища не может быть никем иным, кроме как таким же чудовищем.