Притча о Многоправедном Савватии

Во времена автократора Юстина на границе Фракии и Македонии жила богатая семья. Муж происходил из местных греков-сенаторов, заслуживших доверие длительной и исправной службой. Жена происходила из колена Левия, из семьи коэнов, особо уважаемых в обществах средиземноморских евреев; вместе с тем, в сознательном она приняла крещение возрасте и обрела своё счастье к северу от Эгейского моря.

От этого союза родился человек по имени Савватий. Всю жизнь он был известен своим благим нравом, перенятым от благородных во всех смыслах этого слова родителей.

С самых малых лет он уже знал несколько молитв наизусть, а научившись читать, охотно принялся и за псалмы. К двенадцати годам Савватий прочитал все библейские книги, которые только смогли раздобыть родители, а к пятнадцати уже был знаком с трудами Тертуллиана и Великих Каппадокийцев.

Помимо исключительной тяги ко знанию и праведности, с самого детства он проявлял ещё и чудеса проницательности. Отец нанял учителя, когда Савватию было пять лет. Им оказался Деметрий, и будучи выпускником Академии, он преподавал не только грамоту, но и геометрию, и историю, и даже начала астрономии. В течение долгих месяцев, складывавшихся в года, он ни разу не поднимал плату за обучение, лишь бы не допустить гибель талантов самого своего способного ученика. Однако в этом, казалось бы, добром и нестяжательном человеке, Савватий таки сумел обнаружить угрозу для души праведника. Однажды состоялся такой вот разговор, зревший в голове Савватия уже далеко не один день:

– Учитель, скажи мне, ведь ты всегда учил меня доброму?

– Конечно! Сам долг моего ремесла не позволил бы учить злому.

– А если ты учишь доброму, то ты, учитель, стало быть, на стороне Бога?

– Бог есть всё, и на земле, и во всём необъятном небе.

– Но если Бог есть всё, то он, получается, есть и мы с тобой, разве нет?

Деметрий замялся. Он понимал, к чему клонит его ученик, и, как любой грешник и еретик, постарался сгладить углы.

– Мы, люди, не можем доподлинно этого знать. Нам для этого просто не хватит нашего человеческого рассудка.

– Но зачем выдумывать новые объяснения, если великий пророк уже передал Божьи слова: «Не лучше ли Я устроил тебя, чем горшечник глину? Ужели пахарь весь день будет пахать землю? Ужели глина скажет горшечнику: “Что делаешь?..”».

– Я не выдумываю, но лишь передаю мысли мудрецов, живших много прежде нас. Всё же, Академия возникла не на пустом месте.

– Ты ссылаешься на Платона, но именно он более всех противоречит пророкам! Не гневайся, мой дорогой учитель, но опираясь в суждениях на Платона, ты попираешь Закон, пророков и сам Символ веры.

В скором времени этот разговор Савватий передал отцу. Тот, хотя и скрепив сердце, сказал Деметрию, что более не нуждается в его услугах. Деметрий не стал перечить, да он и не мог.

Время шло, юный Савватий рос и мужал.

Со времён беззаботного детства у него оставались друзья самого разного происхождения. С одним из них он был наиболее дружен и наиболее близок, настолько, что они доверяли друг другу все свои сокровенные мысли. В ходе одного из подобных разговоров выяснилось, что этот друг Савватия был тайным арианином, как и все его родственники. И будучи добрым и честным юношей, Савватий не мог оставить этого в стороне, ведь такое опасное соседство могло совратить и весь город, и всю Македонию, и всю Фракию.

Он пошёл в монастырь, что недалеко от города, где жил местный архимандрит. По пришествии в обитель, Савватий рассказал ему про семью этих ариан, скрывающихся среди правоверных прихожан и ходящих в храм Вселенской церкви. Архимандрит не заставил себя ждать, и в скором времени вся семья тайных ариан была вызвана на суд, где подверглась анафеме. Ещё долго жители города, как хотел бы того сам пророк Моисей, обличали этих обманщиков, куда бы те ни пришли.

Время шло, юный Савватий рос и мужал. Отец, согласно обычаям, выбрал для него наиболее подходящую невесту, которая, по сердечной просьбе самого Савватия, исправно бы молилась, постилась и соблюдала все соборные правила. Ею стала Иоанна, дева весьма целомудренная, благоразумная и праведная. В скором времени они заключили брак, а через два года у них появилась дочь. По этому поводу отец доверил Савватию часть своих дел и даже часть своих земель, ознаменовав тем самым его полноправие и совершеннолетие.

С тех пор Савватий стал известен не просто, как благовоспитанное дитя, не просто, как учтивый юноша, а как праведник. Своей жизнью всегда подавал он пример окружающим его людям – соседям ли, случайным прохожим на улице, своим ли рабам или колонам, или даже прихожанам в храме, занятым усердной молитвой. В своём кошеле он всегда держал бронзовую монету, чтобы творить милостыню нищим, коих в городе можно было встретить на каждом шагу.

Не забывал он и о детях. В деле их взращивания, в деле их воспитания, всегда он опирался на то, что завещал миру сам царь Соломон: «Кто щадит жезл свой, тот ненавидит сына, но любящий же – наказывает прилежно». Савватий исправно следовал этому святому правилу, и за любую, пусть даже оплошность стегал своих детей розгами. Об этом знал весь город, ведь временами горожане видели следы от прутьев и на ногах, и на руках, а порой и на лицах савватиевых детей, и потому ещё более народ убеждался в праведности богобоязненного господина.

Было ещё одно событие в жизни Савватия, окончательно утвердившее его праведность. Однажды северную границу империи стали беспокоить кочевники булгары, но почти все основные силы были вызваны на другие рубежи. Тогда было принято решение собрать оставшихся лимитанов, а над ними поставить ветеранов, проверенных не одним сражением. Среди таких ветеранов-всадников был и отец Савватия. Как член сословия сенаторов, он не мог оставить родные земли в беде, а потому стал снаряжаться в поход. Отец был уже не молод, и уже стал облачаться в седины, но поступь и хватка его были по-прежнему крепки.

Главное затруднение было в том, что происходило это незадолго до Страстной седмицы, а до этого остались позади и другие недели Великого поста. А отец, как уже сказано ранее, был немолод; а дорога предстояла неблизкая, и по её завершении предстояло затратить великое множество сил. Из-за этого мать Савватия решила нарушить пост, накормить мужа сытной пищей с маслом, с жирным мясом и сладкими плодами. И вот, в сумерках, тайно ото всей домашней прислуги она приготовила большой жирный ужин, дабы хоть как-то поддержать силы мужа перед походом. Так бы мать и совершила великий грех, ведь была опасность, что единожды муж и согласится быть может на такое святотатство. Но на всеобщее счастье Савватий оказался на выходе из кухни, увидел, что хочет сотворить его мать, а потому выхватил посуду со скоромной пищей и выбросил её за пределы усадьбы.

После поступили вести о том, что в самом начале сражения с булгарами отец, не добравшись до врага, ослаб и упал с коня. Так отец Савватия был без боя затоптан лошадьми булгарской безбожной своры, но благодаря праведности и мудрости сына усоп как подобает благоверному сенатору, не запятнавшись в греховной скверне. О преступлении же матери Савватий рассказал архимандриту, и та получила на церковном суде строгую епитимью, а вместе с ней и порицание соседей. С этих самых пор праведный Савватий стал называться всей округой не иначе как Многоправедным Савватием.

Несколько после получения вестей о гибели отца, к Савватию, теперь уже полноправному хозяину всего отцовского имущества, пришёл один человек. Он стоял у дверей усадьбы с тростью, в худом изорванном доспехе и с несколькими тугими перевязками, одна из которых наискось опоясывала голову. Не трудно было догадаться, что эта большая перевязка скрывала пустую глазницу. С огромным трудом Савватий узнал в израненном солдате одного из друзей детства. Это был славянин по имени Волк, из общины, некогда поселившейся в границах империи. По прошествии лет он по примеру отца поступил в армию в качестве лимитана, и вот, он стоял у порога своего некогда друга. Это был уже не тот друг, с которым он играл в мяч, будучи ребёнком, и даже не тем подростком, который перестал разговаривать с ним из-за погружения в книги и походов в церковь. Нет! Это уже был Многоправедный Савватий, потомственный сенатор, хозяин многих фракийских и македонских латифундий, благодетель и известный ктитор.

– Здравствуй, Волк. Зачем ты пришёл к моему дому?

– Здравствуй, старый друг Савватий! Знаю, моё присутствие тебя не сильно радует, но я не знаю, к кому ещё я бы мог обратиться.

– Не говори лукаво, Волк, перейди сразу к сути.

– Сердечно прошу у тебя помощи! Я переживу последствия недавней схватки, но мой брат уже не сможет. Он погиб, а у нас даже нечем справить по нему тризну, самую последнюю в его земной жизни почесть. Я не попрошу многого, хватит лишь нескольких солидов…

– Ты просишь у меня невозможного.

– Разве помощь бедным людям для тебя невозможна? Ты ведь каждый день одариваешь нищих такими горами меди, что их уж точно можно обменять хотя бы на несколько солидов.

– Для меня невозможно стать причастным к языческим обрядам, тем более к вашим ужасным тризнам.

– Но мы с братом бились за ваши границы! Я лишился глаза, а брат погиб, и ты даже не сжалишься? Если не надо мной, то, по меньшей мере, над моим братом.

– Именно этим я и занят, поскольку обратное никому из вас не пойдёт на пользу. Мало того, что вы всю жизнь оставались неверными, даже соседствуя с благоверными, которые могли бы прийти к Богу, так ты ещё желаешь погубить душу брата окончательно!

– А вот твой отец, друг Савватий, был другим. Он был добр к нам, и даже позволял мне играть со своим сыном, когда я был ещё младенцем. Он же и вёл наш отряд на битву с кочевниками, ты знал? Он бы, быть может, и посмотрел на меня свысока, но смилостивился бы к нам, к защитникам его страны, к солдатам, к подопечным.

– Если это так, то мой отец был слабым и грешным человеком, и только мне удалось сделать так, чтобы он ушёл на небо чистым перед Господом.

Волк округлил единственный глаз, а губы его расплылись в горькой улыбке:

– Ох, Савватий, теперь мне уже многое становится понятным…

– Ступай восвояси, и более не приходи на порог моего дома!

Больше они не виделись.

После Савватий жил и здравствовал многие годы. Уже подрастал его самый младший сын, в то время как остальные дети уже женились и выходили замуж. Многоправедный Савватий был уже опытным воспитателем, и вместе с тем не давал спуску своему последнему отпрыску.

Иоанна, хотя не раз уже видела наказания собственных детей, тайно оплакивала их, когда муж особенно сильно орудовал розгами. И вот однажды, впервые за множество лет супружеской жизни, Савватий застал жену за рыданием. Когда он спросил её о причинах, Иоанна, не в силах уже так долго скрываться, сказала, что все те разы, когда он исправно стегал кого-то из детей за какие-либо проступки, она оплакивала каждого. Савватий тут же обличил Иоанну, ибо кем же надо быть, чтобы оплакивать благо для ребёнка? Здесь речь может идти либо о великих грешниках, либо о великих безумцах, не иначе!

После того, как самый младший сын женился и погрузился в дела, Многоправедный Савватий месяц от месяца всё реже стал появляться дома. Он не мог забыть, того, что открылось ему о жене, а заботиться ему было более не о ком. Тем более, его доход позволял предаваться частым уединениям.

Чувствуя приближение смерти, Многоправедный Савватий чаще стал появляться в монастыре. Уже не один раз в его любимом монастыре успел смениться архимандрит, но каждый последующий всё так же был рад Савватию, их главному покровителю и видному ктитору.

Со временем Многоправедный Савватий приобщился к монастырскому сожительству, а позже даже стал иноком. Разумеется, его не привлекали к тяжёлой повседневной работе, как по причине его почтенного возраста, так и по причине благородного происхождения. Занимался он, по большей мере, делами письменными и книжными, в те самые часы, когда имел нужное расположение духа.

Так Многоправедный Савватий прожил год. Через год он стал слабеть день ото дня, пока не стал прикованным к кровати. Чувствуя скорую смерть, он сообщил об этом архимандриту, после чего возле постели Савватия стала постоянно гореть лампада, а рядом стали попеременно дежурить братья. В день, когда Многоправедный Савватий ушёл из жизни, архимандрит принял решение наградить благодетеля и облачить его в схиму.

Так Многоправедный Савватий покинул земную жизнь, будучи схимником, за плечами которого осталось множество праведных и великодушных дел.

И вот, Многоправедный Савватий преодолел немалый путь и предстал перед воротами в райский сад. На входе его встретил один из апостолов, кто именно – он разобрать не мог, так как вокруг него было сияние, свет которого был невыносим для глаз Савватия. И вот так, в полуобороте от апостола, Савватий поприветствовал его и попросил входа. Однако апостол сказал, что допустить этого никак не может. Савватий спросил, взмолившись:

– Как же так?! Смилуйся, ты ведь знаешь, знаешь, как никто из людей, что я всегда следовал Закону!

– Разумеется! Из всех людей, живших с тобой, ты более всех соблюдал Закон и пророков! Но видишь ли, в чём причина…

– Скажи же мне, я должен знать!

– Ты исполнял Закон настолько исправно, что здесь, за воротами, ты не найдёшь никого, кто бы исполнял его столь же усердно. Взять, например, святого отца Григория Каппадокийского. Знал ли ты, что он с большим любопытством читал труды осужденного в Константинополе? Более того, он учился в Академии. Он грешник, прямо как твой первый учитель Деметрий, представляешь?

В этот момент Савватий сильнее отвернулся от апостола. Еле заметно, будто бы всего на пару градусов. Апостол продолжил:

– Ну а теперь вспомни святого пророка Иону – ведь он напрямую ослушался Господа! Господь сказал ему прямо, вот так же, как мы с тобой говорим прямо сейчас, но он возгордился и ослушался. А после того, как Он силой заставил исполнить повеление, Иона долго сокрушался об этом. Где же здесь Закон? А вспомни ещё двух моих братьев. Первый из них Пётр, который сначала оспорил божественную волю, а затем трижды отрёкся от Господа, а второй, Павел, подумай только, собственноручно закидал камнями апостола Стефана! И все они здесь, за воротами! Как же мне пустить тебя в обитель, где живут грешники, вероотступники и лиходеи?

– Но позволь…

– А помнишь отца и матерь? Они ведь тоже здесь, за воротами. Нет-нет, посреди таких страшных грешников тебе делать совсем нечего. Ты уже закончил земную жизнь, и целая страна искусителей совсем не пойдёт твоей душе на пользу. Пускай же твой дух успокоится.

– Но где же ему надлежит покоиться? Если в рай ты меня не пустишь, а в аду никому покоя нету?

– Тебе уже уготован особый сад, отдельный от этого, грешного. Там есть и ключи, есть и финиковые пальмы. Он много меньше нашего, но тебе одному хватит. Храни этот сад как зеницу ока, и береги свой новый дом – кроме тебя этого делать будет некому.

С тех пор Многоправедный Савватий поселился в оазисе посреди безжизненных пустынных песков, с тех пор он исполнил свою давнюю мечту и избавился от всех грешников по соседству. Теперь рядом с ним живут антилопы, верблюды и шакалы, а бессловесным созданиям грехи незнакомы. Но, по крайней мере, все они помогают Савватию ухаживать за пальмами и тамарисками.

Временами, однако, Многоправедного Савватия, что по сии дни живёт в оазисе, беспокоят разные люди. То сюда заглянут берберы в поисках тени и питьевой воды, то утомлённые крестоносцы решат отдохнуть от чужих неприветливых земель. Но каждый раз, когда Многоправедный Савватий решает прервать многолетнее молчание и хоть немного поговорить с нежданными гостями, все они сбегают обратно в пустыню. Никто из них не желал остаться посреди пустыни в обществе жуткого призрака.