Притворщики

Вот наша пара: Иван Быстров, сорокалетний ученый в расцвете сил, и его помощница – Анна Асеева; она моложе своего шефа на пятнадцать лет. С его стороны – превосходные манеры, остроумие, опыт, которые можно приобрести только с возрастом, с ее – красота и молодость. "Аня просто прелесть, Тим, не правда ли?" Полностью согласен. "Это везение, Тим, это настоящее чудо!" – пьяный шепот прямо мне в ухо. "Что чудо?" – "То, что они нашли друг друга, разумеется! Неужели ты не понимаешь?" Кто мне мог говорить это? Я не помню.

Один из фуршетов в большом зале для собраний: чей-то день рождения. Аня стоит у окна: ее лицо обращено к Вану, в изящных пальцах бокал вина. Ван что-то тихо ей говорит. Общий разговор нисколько их не касается, и они прерывают беседу только для того, чтобы присоединиться к очередному тосту. Что они обсуждают? Свежие сплетни о коллегах по работе? Сомневаюсь. Аня смотрит на Вана с постоянным вниманием, изредка кивая в знак согласия или прерывая его слова коротким вопросом. Потом они поворачиваются к окну. Ее голова наклонена к плечу Вана, он обнимает Аню за талию. Кто они сейчас: любовники, предвкушающие тот миг, когда останутся наедине, или – сквозь призму того, что случилось позже – заговорщики, обсуждающие план действий?

Странно, но я ни разу не видел, как они целовались. Ни на людях, ни когда думали, что остались одни. Почему так? Что за поцелуйное целомудрие, соблюдаемое со строгостью, достойной усердного христианина в Великий пост? Или это знак того, что их отношения еще не достигли последней близости? Тогда что их связывает? Общая идея, цель? На минуту я верю в то, во что хочу верить – Ван не более чем начальник, питающий к своей юной подчиненной отеческие чувства. А потом, на следующий день, я вижу ее взгляд, обращенный к нему – или жест, или украдкой услышу фразу совершенно невинного смысла, но произнесенную так интимно, как бывает только между людьми, не имеющих между собой преград. Рушится пустая надежда, и вновь меня одолевает неразумное желание – подойти и спросить напрямую, без обиняков. И все же у меня хватает сил удержаться от этого, потому что я знаю: Ван не скажет мне ничего. Откровенность между нами уже невозможна, поскольку былой дружбы нет. Что разрушило ее? Любовь к одной и той же женщине? Может, и так. Но временами, когда мне удается отвлечься от ревнивых мыслей, я чувствую: дело не только в этом. Ван что-то задумал, и никому, кроме Ани, он не откроется. Это двое будут таиться до тех пор, пока им будет нужно, и только потом станет ясно, кто же они на самом деле: преступники или только любовники.

А скорее всего – и те, и другие.

Они исчезли в конце лета. Какое-то время ушло на то, чтобы осознать сам факт исчезновения. То, что финал близок, я понял раньше, чем кто-либо другой: наверное, в тот самый миг, когда Быстров в последний раз появился на пороге моего кабинета. У Вана был немного усталый – или даже больной – вид, но в остальном он выглядел, как всегда, превосходно: светлые брюки, выглаженная белая рубашка с короткими рукавами, летние туфли натуральной кожи.

Он говорит, что хочет взять отпуск. Именно так. Впервые за последние недели Ван удостаивает меня разговором, и тема этого разговора – отпуск. Его не интересует лаборатория, в которой он не на последней должности. Он не хочет рассказать своему начальнику, чем занимается. Почему его отчеты напоминают формальную отписку, так что мне приходится измышлять и дописывать их за него, чтобы создать хотя бы видимость конструктивной деятельности. Почему каждый раз мне стоит огромных трудов заставить его сделать хоть что-то нужное для всех нас. Это его не интересует. Ему нужен отпуск.

– И с какого числа? – спрашиваю я, слыша раздраженные нотки в своем голосе.

– С завтрашнего, Тимофей.

– Вот как? Значит, с завтрашнего?

Завтра пятница, день совещаний, на которых обсуждаются еженедельные планы и отчеты. И с каждым разом мне все труднее отвечать на настойчивые вопросы начальства, общий смысл которых сводится к одному: а чем же полезным для компании занимаются Иван Быстров и его очаровательная помощница? Вполне возможно, что ученый совет, наконец, созреет для того, чтобы лично заслушать великого Вана. Вполне возможно, это случится завтра.

– Ты так решил, да? Не с понедельника, например?

Ван подтверждает.

– А можно узнать, в чем причина такой спешки? Горящая путевка? Сезонные скидки на тайский массаж? Или просто устал от работы?

Он отвечает, что у него личные дела. "Какого рода дела?" –"Извини, мне не хотелось бы об этом говорить".

Я больше не могу сдерживаться, я выхожу из-за стола и разражаюсь раздраженной тирадой в адрес Вана. Не сомневаюсь, что мой голос слышен и за пределами кабинета. Наверное, потом мне будет неловко, но это потом. Ван слушает меня с рассеянным видом, изредка вставляя для приличия: "Извини, Тимофей", или еще гаже: "Мне очень жаль". Он знает, что я буду покрывать и защищать его до последнего, и наша дружба – вернее, прошлая дружба – здесь совершенно не при чем. Дело в том, что если Вана уволят, то Аня уйдет в тот же день вместе с ним.

Видит бог, каких трудов мне стоит удержаться от того, чтобы ударить его.

Наконец, я выдохся. Слов больше не осталось. Единственная фраза, которая еще не прозвучала: "Ты уволен". Но этого, понятное дело, я не скажу. Во всяком случае, сейчас.

Возможно, скоро мне придется об этом пожалеть.

И, оказывается, у Вана есть еще одна просьба.

– Анна Николаевна тоже хотела бы взять отпуск, – говорит он мне то, что я боялся услышать с того самого мига, как Ван появился в моем кабинете. – Тоже с завтрашнего дня.

Он кладет передо мной ее заявление. Рукописные буквы напоминают детей, держащихся за руки. "У нее тоже личные дела? – хочется спросить мне. – Такие же, как у тебя?"

– Почему она сама не пришла?

– Аня не очень хорошо себя чувствует, Тимофей. Если хочешь, вечером она тебе позвонит.

Хочу ли я, чтобы она мне позвонила? Конечно, хочу, потому что люблю слушать ее голос, а еще больше хочу ее видеть. А еще мне хочется, чтобы ты от нее был как можно дальше.

– Не обязательно, – возвращаю ему бумаги. – Пожелай ей скорейшего выздоровления.

Наступает время прощаться. Пожалуй, обойдемся без трогательных речей. И без пожеланий хорошего отдыха.

– Тимофей, – доносится до меня, – прости, что доставил тебе много хлопот. Поверь, мне действительно жаль.

И, глядя в искренние глаза моего бывшего друга, я верю, что ему действительно жаль. Да только мне этого мало. Мне нужно знать, что именно происходит. Что ты задумал, Ван, и какое место в твоем замысле отведено твоей возлюбленной? Чем вы занимаетесь в своей отдельной комнатенке, которую ты выторговал у начальства в щедрые времена? Когда все сотрудники, работающие, как положено, с девяти до шести, уходят, и вы остаетесь одни? Что за люди к тебе приходят – студенты и аспиранты, желающие подработать, или просто друзья, заглянувшие поболтать? О чем ты разговариваешь с ними, скрывшись от посторонних глаз? Слишком много вопросов, чтобы ты мог просто извиниться и на этом закрыть дело.

"Идите к черту, – говорю я ему, – идите вы оба к черту".

Эти слова – последнее, что он от меня услышал.

Я стою у окна, за которым темнеет ночь. Недавно прошел теплый дождь, пахнет землей и влагой. Уже три часа, но сон ко мне не идет. Где они сейчас? Напрасный вопрос, уйти от которого я не в силах. Куда ты ее увез? В одно из своих экзотических странствий? Пройтись пешочком по Средней Азии, заглянуть в монастыри Тибета. Или решил прогуляться по Европе? Лондон, Париж, Рим – назовите любой город, Ван знает его лучше, чем все гиды, вместе взятые, Ван – законченный космополит, человек мира, выросший в поездах и самолетах. Путешествие – его родная стихия. Он может пересечь всю Европу без единого цента в кармане, везде у него друзья и знакомые, всюду его с радостью примут на ночлег; и в прошлые времена он предпочел бы студенческие общежития, чтобы всю ночь пить вино и без конца разговаривать – об искусстве, политике, религии; и, разумеется, о женщинах – неважно, сидят ли они тут же, у его ног, восторженно внимая гуру с востока, или компания только мужская. А что сейчас? Захочет ли он показать им, своим старым друзьям, свою новую – и, не исключено, последнюю – любовь? Или нынешний, сорокалетний Ван выберет романтическое уединение в незаметном отеле в тихом итальянском городке? Ужин на открытой террасе под густой тенью раскидистого дуба. Аня сидит нога на ногу в легком платье ниже колен, слегка волнуемом теплым ветром. Прямая осанка, голова чуть откинута назад, что подчеркивает длину открытой шеи. Кисти руки, положенные одна на другую, лежат на бедре. В ее позе чувствуется ничем не смущенный покой. Эта картина, нарисованная моим воображением, столь соблазнительна, что я готов поверить в нее, поверить в то, что рискованные авантюры и сомнительные предприятия, затеянные Ваном ради удовлетворения своего тщеславия, навсегда остались в прошлом. Поверить в то, что и он понимает: Аня – это и есть ответы на все вопросы. И на какое-то время мне удается заглушить его насмешливый голос, всегда присутствующий на дне каждой мысли, когда я думаю о Ване: "Тим, тебе слишком дороги твои фантазии. В этом твоя беда и твое счастье".

И на какое-то время мне кажется, что мои подозрения ложны, что через месяц они вернутся, и все пойдет так же, как раньше – прекрасная пара, Аня+Ваня, а на заднем плане их вечный ангел-хранитель, добрый друг и верный товарищ, старина Тимофей, покрывающий их безделье. Эта мысль дает мне минутное успокоение, которого достаточно, чтобы улечься в постель и мгновенно заснуть – крепким, спокойным сном, разрешающим все проблемы. Хотя бы на время, хотя бы до утра.

Проходит неделя, другая – от них нет никаких известий. Наконец, я не выдерживаю и звоню Вану, заранее маскируя личный интерес деловым вопросом. Он не берет трубку. Через час, собравшись с духом, звоню Ане, уже заранее готовя слова, заранее извиняясь за беспокойство, но, видите ли, Анна Николаевна, мне срочно нужен Иван, важное дело, которое без него не решить, не подскажете, как с ним связаться? Но ее телефон тоже молчит. Возможно, они вне зоны доступа. Возможно, они просто решили отключить телефоны, чтобы никто их не беспокоил. Например, Тимофей Ярцев, надоедливый друг семьи. Я пишу письма по электронной почте, на все адреса, которые знаю. Но ответа, конечно, нет.

Наконец, наступает понедельник – день, в который оба они должны появиться на работе. Я жду их с самого утра. Прислушиваюсь, не зазвучит ли бодрый, веселый голос Вана в длинных коридорах компании. Дверь моего кабинета открыта – заходи, Ван, если хочешь. Расскажи Тимофею о том, как провел отпуск. Где был. Куда возил свою любовь.

Их нет. Ни к обеду, ни к окончанию рабочего дня. К половине седьмого офис компании пустеет, только Тимофей Ярцев, вдруг решивший еще поработать в порыве трудового энтузиазма, остается на боевом посту. Делает вид, что у него срочные дела. Может, они придут позже, думает он. Чтобы уединиться в своей комнате для каких-то таинственных разговоров. Пусть так, Тимофей согласен на это. Но к десяти вечера он вынужден признать: ожидание напрасно.

И следующий день тоже проходит впустую. Как и остальные дни этой недели. Уже и дамы из отдела кадров, любящие посудачить о Ване и его юной подруге, обращают внимание на их отсутствие. Высказывают предположения за чашечкой кофе на кухне. Романтическое путешествие, полагают одни. Бери выше – свадебное. "Не удивлюсь, – говорит Ирина Сергеевна, помощник главбуха, не имеющая собственных детей и потому изливающая нерастраченную нежность на нашу очаровательную пару, – если мы увидим их с кольцами". – "И зачем это ему, – возражают ей прожженные скептики и недоброжелатели, ветераны войны полов, – если он и так имеет все, что хочет? Зачем себя связывать формальностями?" – "Затем, что у них любовь", – смело отвечает Ирина Сергеевна, не боясь насмешек. И, думаю, в этом она права, несмотря на всю бытовую мудрость кухонных циников.

Но все же это не вся правда. И, возможно, не самая важная ее часть. Хотя об этом я предпочитаю умалчивать, даже когда женское общество, разгоряченное спорами о судьбе Вана и Ани, зажимает меня в углу кухни и требует ответа. Увы, Тимофей Ярцев знает не больше, чем остальные. "Но ты же его друг, – напоминают мне, – неужели он ничего не сказал? Не намекнул, куда собирается? Не обмолвился о своих планах?" – "Боюсь, что именно так". Боюсь, что он мне давно уже не друг, хочется добавить мне, но это, пожалуй, я оставлю при себе. Потрясающе! Вот это скрытность! Никогда бы не подумали, что Ван на это способен. "Ну, хорошо, а что же Аня? Она тоже взяла на себя обет молчания?" – "Вообще-то, мне казалось, что с вами она более откровенна, чем со мной. Чисто по-женски", – добавляю я, вкладывая в свои слова гораздо больше надежды, чем может показаться по внешне спокойному тону. Но, кроме предположений, различающихся в меру ума и испорченности членов нашего женского коллектива, я ничего не узнаю.

Так что неудивительно, что когда вечером в пятницу жесткий голос Сергея Крутова, начальника службы безопасности, потребовал от меня срочно вернуться в офис, за высказанным мною внешним удивлением я испытал облегчение – как бывает, когда после томительного ожидания в приемной дантиста распахивается, наконец, дверь, и вызывают именно вас. Время пошло, гадания закончились, наступает определенность – какой бы она не оказалась.

Наступает время действий, решений и расплаты за них.

В большом зале для совещаний их было всего пятеро, отчего создавалось ощущение пустоты. Верхний свет не включили, несмотря на сумерки за окном, словно бы полумрак всех устраивал. Огромные буквы ADVANCED DRUG DESIGN COMPANY тускло мерцали на стене, противоположной окну.

Я сразу почувствовал напряжение, царившее в зале. Все молчали, как будто мое появление прервало разговор не для посторонних ушей. На столе валялись бумаги, что само по себе было весьма необычно, особенно в присутствии Ганса Бремена, исполнительного директора компании. Похоже, немецкий порядок дал слабину. Недалеко от Ганса сидел Роб Крэнмер, главный адвокат компании, погруженный в изучение каких-то документов. Когда я вошел, он посмотрел на меня с явной неприязнью. Впрочем, такой взгляд вызывал у него любой человек, из-за которого ему приходилось покидать идеальный мир юриспруденции и возвращаться в реальность, всякий раз не желающую втискиваться в прокрустово ложе законов. Олег Кравцов, заведующий кладовкой (так на жаргоне назывался склад реактивов) сидел в стороне, уставившись в лист бумаги, который он держал перед глазами. У Олега был такой вид, словно его только что огрели мешком по голове. Сергей Крутов, встретивший меня у входа, не счел нужным ввести меня в курс дела, и теперь мне оставалось только гадать, что же именно заставило руководителей компании собраться здесь.

И зачем им понадобился я.

Хотя подозрения на этот счет у меня были.

– Что так долго? – вместо приветствия буркнул Володя Смирнов, заместитель директора по науке. Именно он проводил еженедельные совещания, и именно он частенько интересовался, чем же именно в настоящий момент занимается Быстров. Ну что же, вполне возможно, теперь у Смирнова есть право воскликнуть: "Я же предупреждал!"

– Добирался на метро, – ответил я. – Не люблю ездить на машине. Особенно в Москве.

Володя явно хотел ответить едкой остротой, но сдержался. Воцарилась пауза, как будто каждый уступал другому право начать. Ганс с каменным лицом сидел во главе стола. Крэнмер продолжал перебирать бумаги, разложенные перед собой. Володя сел на стул вполоборота ко мне и внимательно изучал свои руки. Казалось, он считает личным оскорблением мое присутствие в этом зале.

Поскольку никто из старших не изъявил желания начать разговор, Крутов, видимо, решил, что настал его час.

– Где Быстров? – спросил он напористо.

– Не знаю. Он не вышел из отпуска.

– И когда у него закончился отпуск?

– Неделю назад.

– Почему вы об этом не доложили?

"Не доложил" – это вполне в духе Крутова.

– Решил дать Быстрову еще пару дней, – соврал я.

– Почему?

– Потому что с дисциплиной у него всегда были проблемы. Еще со студенческих времен.

– И вы это поощряли?

– Не поощрял, а учитывал. Он талантливый ученый, и мне кажется, что это вполне искупает определенные вольности.

Володя Смирнов скептически хмыкнул.

– А в чем, собственно, дело? – спросил я, воспользовавшись секундной паузой. – Зачем он так срочно понадобился?

Никто не удосужился мне ответить.

– Вы пытались связаться с ним? – продолжил Крутов.

– Разумеется. Не один из телефонов не отвечает.

– И у вас это не вызвало беспокойства? Может быть, с Быстровым что-то случилось? Может, ему нужна помощь?

– Не думаю.

Надеюсь, он не услышал сомнения в моем голосе.

– Вот как? Почему же?

– Потому что я знаю его уже двадцать лет. Он может сорваться и исчезнуть на неделю, на две, никому ничего не сказав. Его всегда привлекали экзотические места.

– Значит, вы полагаете, что он сейчас в одном из таких мест?

– Возможно.

– И где именно, вы не знаете.

– Понятия не имею.

– Индия, Китай, Африка?

– Я же сказал, что не знаю.

– И Анна Асеева вместе с ним? Путешествует верхом на верблюде? Или на слоне?

– О местонахождении Анны Николаевны мне тоже ничего не известно.

– Она тоже талантливый ученый? На нее вы распространили те же льготы, что и на Быстрова?

– Она его помощница.

– Да, действительно, как же я забыл! – саркастически воскликнул Крутов. – Помощница! В самом деле, если начальника на работе нет, то и помощница может отдохнуть!

Я решил не комментировать эту тираду. Слишком много чести для Крутова.

– Ваша лаборатория заказывала реактивы в последние три месяца? – продолжил он.

Так вот оно что. Реактивы. Что-то не так с реактивами.

– Нет.

– Точно нет? Не хотите подумать или вспомнить?

– Сергей, моей лаборатории реактивы не нужны, – мой тон оставался нарочито спокойным, хотя внутри все перевернулось. Я начинал смутно догадываться, что случилось. И что здесь делает Олег Кравцов. – С тех пор, как закрыт проект "Притворщик", мы их не заказывали.

– А раньше? Когда вы работали над "Притворщиком"?

– Тогда, разумеется, мы заказывали необходимые соединения.

– И какова была процедура?

– Распечатывается бланк заказа. Затем в него вписывается формула соединения, дается описание структуры, условий хранения и транспортировки. Я подписываю заполненный бланк, его относят на склад реактивов. Когда соединение поступает, его забирают со склада. Вот такая процедура.

– Ваша подпись необходима?

– Безусловно. Без нее заказ не примут. Так ведь, Олег? – обратился я к Кравцову.

Он посмотрел на меня так, как будто видел впервые.

– Не примут, – пробормотал Кравцов, – конечно, не примут.

– Насколько я помню, такой порядок существовал не всегда? – продолжал давить Крутов.

– Совершенно верно. Ранее правом заказывать реактивы обладали и ведущие научные сотрудники. Потом ученый совет решил, что правила нужно ужесточить.

– С чем это было связано?

С тем, что аппетиты Вана не знали границ, вот с чем.

– С необходимостью более жесткого контроля. Часть необходимых для работы веществ требовала весьма деликатного обращения. Ученый совет решил, что заведующие лабораториями должны нести персональную ответственность за оборот реактивов.

Крутов бросил взгляд на Смирнова – понял ли тот смысл моего ответа? Наверное, они составляли одну команду. То, что их объединение не сулило мне ничего хорошего, было очевидно. И я по-прежнему не знал, что случилось.

– Вы подписывали все заказы, которые вам приносили? Или бывали случаи, когда приходилось отказывать?

– Большинство подписывал. В сомнительных случаях обсуждал необходимость того или иного соединения с тем, кто его заказывал. Как правило, нам удалось приходить к согласию.

– Как правило? То есть были исключения?

– Довольно редко.

– А Быстрову вам приходилось отказывать?

– Да, один раз.

– По какой причине?

– Соединения, которые он хотел получить, обладали сильным токсическим действием. Он полагал, что они ему нужны для проекта. Я считал иначе.

Смирнов насторожился. Похоже, он узнал что-то новое для себя.

– И как Быстров реагировал на ваш отказ?

– Спокойно. Отнесся с пониманием.

– Не пытался оспорить ваше решение? Обратиться с повторным запросом? Может, через неделю, месяц?

– Нет, не пытался.

– Вы это хорошо помните?

– Да, хорошо. У нас был трудный разговор.

– Это почему?

Потому что Ван считал, что открыл новое направление в лечении СПИДа. Считал, что может оседлать черта и проехаться у него на горбу, и ему за это ничего не будет. А еще он считал, что старый друг сможет ему помочь. Что дружба в наши времена что-то значит.

Тогда он просчитался по всем пунктам.

Неужели Ван решился отыграться сейчас?

– Это же яд, ты что, с ума сошел? – говорю я ему, когда он впервые рисует молекулу на доске. – Из такого лекарство не делают!

Ван загадочно улыбается, ждет, не скажу ли я еще что-нибудь. Но мне кажется того, что уже сказано, вполне достаточно, чтобы похоронить идею. Он, однако, так не считает.

– Молекула убивает клетки крови, верно? – спрашивает Ван. – Преимущественно лейкоциты, не так ли?

Его вопрос – формальность, таким образом он дает мне знать, что слегка подковался в токсикологии. Изучил вопрос. Или, скорее, думает, что изучил. Да только такими фокусами меня не проймешь, в токсикологии нужно знать массу фактического материала, тысячи реакций, степень взаимодействия веществ друг с другом, их устойчивость к распаду в различных средах, и т. д., и т.п. Никогда не поверю, чтобы Ван смог разобраться в этом за пару недель. Тут и всей жизни может не хватить.

– Ну и?

– Я заставлю молекулу убить вирус раньше, чем она доберется до лейкоцитов.

– Каким же образом?

– Надо слегка подправить структуру. Вот, смотри, – Ван стирает на доске одну из функциональных групп молекулы, и вместо нее рисует другую. – Чуешь идею? – спрашивает он меня так же, как и лет двадцать назад, когда мы оба были еще студентами. Привет из далекой юности. Может, он рассчитывает на это, а может, и нет, но, так или иначе, его идею я не чую, и после горячих трехчасовых дебатов своего мнения не меняю. Согласен, идея красивая, но этого мало. Слишком много неопределенности. Слишком рискованно. Ван разочарован, и тщетно пытается это скрыть. Еще бы, если и самый близкий друг не понимает его, то чего уж ожидать от остальных? И, тем не менее, я непреклонен. 'Это тупиковый путь, Ван, оставь его, он слишком сложен и долог, а результат нужен не позже, чем через полгода, понимаешь? Иначе финансирование могут закрыть, и мы останемся ни с чем. Так что попробуй зайти с другой стороны'.

Блеск в глазах Вана гаснет, он возвращается из своего мира идей к суровой реальности. Он понимает, что поддержки от меня не получит. "Мне жаль, Ван, – говорю я ему, – но ученый совет это не пропустит". Ван кивает, соглашаясь со мной. По крайней мере, мне кажется, что он согласен. И в это мгновение я испытываю угрызения совести, потому что сказал ему не всю правду. А она заключается в том, что я мог бы позволить действовать ему самостоятельно, без санкции ученого совета. Разумеется, если бы это вскрылось, то мне грозили бы серьезные неприятности. Особенно в условиях, когда Смирнов спит и видит, как бы прибрать проект к своим рукам. И я не захотел рисковать своим положением в компании ради сомнительных идей Вана, пусть даже и красивых.

Понимает ли он это? Понимает ли подлинные причины моего отказа? Тогда мне казалось, что нет.

Но, видимо, я ошибся.